£150 млн, тюрьма и «Рука Бога»: вражда Англии и Аргентины переписала правила спорта
Сегодня в 22:00 по московскому времени в полуфинале ЧМ-2026 состоится римейк самого взрывоопасного противостояния в истории спорта — Англия против Аргентины. В последний раз команды встречались еще в 2005 году, но это не снизило градус ненависти. Слишком много конфликтов случилось между странами и командами — от хитрого списания военного долга в конце 1940-х до «Руки Бога» Диего Марадоны на чемпионате мира в Мексике. Forbes Sport рассказывает, почему в Аргентине больше не работает идиома «слово англичанина» и за что диктатор посадил игроков в тюрьму.
От «слова англичанина» до обидного обращения «пираты»
В конце XIX века отношения между странами были настолько тесными, что Аргентину часто называли «пятым доминионом» Британской империи. До Первой мировой войны британский капитал полностью контролировал ключевые секторы аргентинской экономики. На их деньги были построены более 20 000 миль железнодорожных путей, что составляло около 70% всей транспортной сети страны. Британцы владели крупнейшими коммерческими банками, портовыми терминалами, заводами и фабриками.
В тот период в Буэнос-Айресе аргентинская элита стремилась быть даже более британской, чем сами англичане. Фешенебельные пригороды аргентинской столицы застраивались по проектам викторианских архитекторов. Землевладельцы-шотландцы завезли в страну поло, основав в 1888 году знаменитый Hurlingham Club. Сегодня Аргентина является безоговорочным мировым лидером в этом очень дорогом виде спорта. Не удивительно, что перед полуфиналом ЧМ-2026 шотландское фан-сообщество выпустило официальный манифест с объяснениями, почему Шотландия обязана болеть против Англии.
«В Аргентине проживает около 100 000 человек с шотландскими корнями, что делает местную диаспору крупнейшей за пределами англоязычного мира. Более того, именно шотландское влияние сформировало весь аргентинский футбольный продукт. Шотландский школьный учитель Александр Ватсон Хаттон, приехавший в Буэнос-Айрес, основал в 1893 году первую футбольную лигу в стране и считается отцом-основателем местной ассоциации», — гласит манифест.
Долгое время синонимом абсолютной честности и высшей юридической гарантии при совершении сделок в аргентинском обиходе служила идиома «слово англичанина». Однако она обнулилась в конце 1940-х, когда к власти пришел генерал Хуан Доминго Перон, чья доктрина опиралась на жесткий экономический национализм и ликвидацию иностранного влияния. Триггером стала крупнейшая экономическая экспроприация в истории страны: Аргентина национализировала британские железные дороги за £150 млн.
Пока провластные медиа называли соглашение сделкой века, в Лондоне потирали руки. Указанная сумма была заморожена в Банке Англии в качестве долга перед Буэнос-Айресом за поставки продовольствия в годы Второй мировой войны. Британия объявила эти балансы неконвертируемыми в золото или доллары — Аргентина могла потратить этот долг только внутри стерлинговой зоны. К 1948 году британские железные дороги на другом краю планеты уже были сильно изношены, принося акционерам сплошные убытки и забастовки рабочих. Поэтому Лондон грамотно списал военный долг, а Аргентина получила нагрузку на бюджет, запустившую инфляционную спираль.
После этого «слово англичанина» превратилось в синоним обмана, а пропаганда реанимировала другое историческое прозвище британцев — «пираты». Они получили его еще в 1833 году после захвата Фолклендских островов, высадив военный десант и изгнав оттуда аргентинское поселение.
Безумие в Межконтинентальном кубке: лидеру «МЮ» аргентинцы разбили голову до крови
Новый идеологический вектор напрямую затронул и спорт. Диктатор настолько опасался, что поражения национальной футбольной сборной (тем более от Англии) ударят по репутации власти, что по его приказу Ассоциация футбола Аргентины бойкотировала чемпионаты мира 1950 и 1954 годов. Генерала свергли в ходе переворота в 1955-м, но это мало что изменило. Вернувшаяся на чемпионат мира в 1962 году Аргентина проиграла Англии (1:3) на групповом этапе и вылетела с турнира по разнице мячей, а в Буэнос-Айресе это восприняли как публичное колониальное унижение.