Советская новая волна: как шестидесятники перепридумали кино
В прошлом году было только и разговоров, что о французской «новой волне». Интерес подогревали премьера в Каннах «Новой волны» Ричарда Линклейтера про создание «На последнем дыхании» Годара и показ «Картин дружеских связей» Сони Райзман на «Маяке». Линклейтер до выхода в российский прокат тоже был показан в рамках смотра. Но размышления о революционном направлении французского кино середины прошлого века невозможны без исследования советской nouvelle vague — оттепельного кино с его экспериментами, уникальными талантами и готовностью снимать фильмы по-новому. Кинокритик Елена Зархина рассказывает про исключительность советской кинооттепели и советует к просмотру несколько менее известных, но достойных фильмов.
1960-е — время надежд
Старт шестого десятилетия XX века ознаменовала хрущевская оттепель — время гласности, десталинизации, ослабления цензуры, открытости и творческой свободы по сравнению с предшествующей половиной века. Открытость заключалась в возможности знакомства с искусством других стран (разумеется, дружественных), в доступе к зарубежной культуре (разумеется, ограниченном) и проведении Всемирного фестиваля молодежи и студентов. Последний был задуман не только как рекламная выставка собственных достижений, но и как площадка для знакомства с художественными достижениями иностранцев: музыкантов, художников, писателей и… режиссеров.
Кино в это десятилетие не просто слепок времени, но то, что постаралось осмыслить его во всей доступной полноте. Ограничения все еще сохранялись, цензура продолжала быть, но воздуха стало больше, и воздух этот был пропитан желанием первого послевоенного поколения жить и творить. Начало 1960-х — это время Андрея Тарковского: на Венецианском кинофестивале показали «Иваново детство». Фильм стал триумфом и блупринтом для кинематографистов на десятилетия вперед: в своем «Выжившем» Алехандро Гонсалес Иньярриту намеренно визуально цитирует советского классика, подчеркивая бессмертность его стиля и таланта.
Выходят более жанровые и лишенные экзистенционального поиска, а еще цветные «Человек-амфибия» и «Гусарская баллада». Григорий Чухрай задумал создать экспериментальную площадку для кинематографистов — творческую киностудию, под конец десятилетия перешедшую «Мосфильму». Состоялся первый съезд Союза кинематографистов. Вышел «Гамлет» Григория Козинцева с Иннокентием Смоктуновским, взявшим ролью принца датского новую высоту в карьере.
Михаил Ромм выпустил документальный фильм «Обыкновенный фашизм», осмысливающий недавний гитлеровский режим, и «Девять дней одного года» — картину, ознаменовавшую сформированный десятилетием образ ключевых героев «физиков и лириков». Чуть ранее их в своем известном стихотворении 1959 года прославил поэт Борис Слуцкий. «Что-то физики в почете. / Что-то лирики в загоне. / Дело не в сухом расчете, / Дело в мировом законе» — автор выделял людей науки и искусства как главных представителей эпохи. Их на экране в оттепель и правда стало больше, и не только усилиями Ромма.
«Жить стало лучше, жить стало веселее»
В 1960-е вышла лирическая комедия «Я шагаю по Москве», и сама формулировка поджанра, лирическое кино, определила истории про молодежь нового времени — свободную, жаждущую новых познаний, пережившую Вторую мировую войну и стремящуюся построить мир, в котором войн больше не будет. Лучше всех поколение шестидесятников осмыслил Марлен Хуциев в драме «Мне двадцать лет» («Застава Ильича»). Фильм по сценарию самого режиссера и Геннадия Шпаликова (он же автор сценария «Я шагаю по Москве») представил молодежь частью потерянного поколения, лишившегося в войне родителей и опор.
Это грандиозное с художественной точки зрения кино вызвало не просто сильный зрительский отклик (и вызывает его до сих пор), но разозлило самого Хрущева, по воле которого картина не вышла в прокат сразу, пролежав какое-то время на полке. Генсека возмутил финал истории. В нем один из героев, лишившийся на фронте молодого отца (юноша уже перерос родителя, погибшего в юном возрасте), видит его призрак. Парень спрашивает у того совета, как жить дальше. Но родитель не знает, что сказать. «Сколько тебе лет?» — «Двадцать три». «А мне двадцать один. Ну как я могу тебе что-то советовать?» — говорит призрак. Хрущева, не большого ценителя кинематографа, возмутил ответ героя, потому что «советский отец не может не знать, как жить его ребенку, у него всегда есть ответ».