Как соперничество двух театров стало движущей силой провинциального городка

Русский репортерКультура

Такие свободные народники

Как соперничество двух театров стало движущей силой провинциального городка

Текст: Игорь Найденов, фотографии: Дарья Лапина

Любите ли вы театр так, как его любят в вологодской Тотьме? В городке с населением менее десяти тысяч творят и вытворяют сразу два народных театральных коллектива. Их амбициозное противостояние добавляет тотемской культурной жизни, и без того аномально динамичной, такого драматического нерва, что под его влиянием хочется тут же и усесться за пьесу о нравах глубинки — что-нибудь под названием «Живая жизненная жизнь». «РР» отправился в Тотьму, чтобы выяснить, зачем им там прямо вот столько театра и как народ и театр друг на друга обоюдно воздействуют.

***

— Зачем? Зачем мне театр? Ну вы даете! Это же нога.

— В смысле?

— Или шея.

— Ага, теперь стало гораздо понятнее.

— Сейчас, сейчас объясню… Это было сначала как любопытство к окружающей жизни, как юношеский интерес к познанию. А потом стало частью самой жизни. Это как с мужем. Сначала влюбленность, секс, все дела. Потом — нежная привязанность. Да, вот этого «ах-ох-о-о-о-о-эх» — уже нет. Зато это уже стало частью тебя: ногой, шеей. Вот, сейчас оно, допустим, исчезнет, и я даже не представляю, чем эту пустоту, нишу заполнить. У меня ампутируют ногу, и я что — буду по вторникам и четвергам, когда репетиции, дома инвалидом сидеть и смотреть телик?! Ну уж нет уж!

Евгения Румянцева, худрук Тотемского народного театра на Красной горке — человек-ураган. Можно было бы сказать деликатно: экспрессивная натура там, женщина-импульс или homo деятельный. Но — нет: все будет далеко. Человек-ураган как он есть. По крайней мере, редко встретишь другого такого, кто столь же интенсивно жестикулировал бы при разговоре. В принципе, по жаре можно использовать ее как вентилятор.

***

— Зачем мне театр? Как это зачем? Это же просто как сарай.

— В смысле?

— Или как Золушка.

— Ага, теперь стало гораздо понятнее.

— Сейчас, сейчас объясню… Мы вообще за реализм. Если колотить сарай, то колотим сарай, без излишней умозрительности. Костюм так костюм, Золушка так Золушка.

Чтобы все настоящее. Чтобы совсем окунуться в действительность и быть ближе к людям. И в результате — взвихрить это энергетическое поле. Считайте сами. Один спектакль — это обычно десять показов. Идут они с аншлагами. В зале двести мест. Умножаем — получаем две тысячи человек. То есть только в наш театр приходит каждый пятый житель Тотьмы. Даже если я и загнула, то не сильно. Понимаете, где есть народный театр — там жизнь. Это площадка, которая устанавливает связи между людьми. Да и просто классное место для заднего места, если оторваться от интернета.

Светлана Самодурова, худрук Тотемского народного театра — человек-сталь. Можно было бы сказать деликатно: хладнокровная натура там, женщина-расчет, homo сдержанный. Но — нет: все будет далеко. Человек-сталь как он есть. По крайней мере, редко встретишь другого такого, кто столь же железно, без боязни прослыть Вассой Железновой, заявлял бы о себе: «Я строгая, я люблю дисциплину и пунктуальность, и коллектив у нас малопьющий, только по праздникам».

В принципе, во время гаишной проверки можно использовать ее как алкотестер.

***

Два худрука — две стихии. Лед и пламень, блонди и брюнетка, Фредди и Монсеррат.

Каждая — олицетворение коллектива, которым руководит. Народники ставят в основном классику, «мертвых поэтов». Красногорцы — в основном здравствующих со-временников либо почивших в обозримом прошлом. Первые консервативны. Вторые экспериментируют. Те, что консерваторы, — это молодняк. Те, что экспериментаторы, — маститые. Так что имеет место натуральный антагонизм, если выражаться простым русским словом.

А ведь были, были эти доисторические вегетарианские времена — многие в Тотьме их еще помнят, — когда все играли сообща, под одной крышей, на одних подмостках и под руководством Людмилы Великой, худрука Гончаровой — столпа тотемского театра, его вдохновителя, чей авторитет не подвергается сомнению ни одной из сторон, — способной так сказать актеру, что его игра говно, чтобы и подтолкнуть его вперед в смысле творчества, и не потерять его же уважения.

Именно с ней и еще завпостом Тагиром Саберовым — с этим гармоническим тандемом связан тотемский театральный всплеск в 1990-х. Она журналистка, он детский хирург. Вместе приходили в театр — и ставили, ставили, ставили. Когда в стране все рушилось — устои и ориентиры, моральные принципы и экономические формации, Тотьме посчастливилось увидеть целый ряд незаурядных спектаклей с сильными актерами. Они придумали отдушину, которая так нужна была тотьмичам, простым и растерянным людям, развернув театр к жизни, а жизнь — к театру.

***

Почему случился этот развод по-тотемски? (На первый слог ударение — а не то будут чудиться языческие боги.) Как водится, если речь о внутрисемейном деле, то правды не доискаться. Гончарова ушла, оставив после себя Самодурову; кулак власти ослабел — как следствие, назрел бунт. Маститых вроде бы не устраивал легкомысленный репертуар, недостойный их таланта, а также умений и навыков. Молодняк вроде бы раздражался отсутствием значимых ролей. Скорее же всего, то и другое вместе. А если еще добавить сюда безлимитные актерско-режиссерские эго и их творческие амбиции дальнего радиуса действия, станет ясно, какая крутая театральная каша заварилась в городе шесть лет назад.

Случился раскол, не уступающий по драматизму хрестоматийному расколу любимовской «Таганки».

В результате «старики» однажды, хлопнув водки и дверью, ушли из Центра развития культуры. А затем, найдя на городском отшибе сцену в ДК «Варницы», организовали свой театр. Хотя какой же это отшиб, если от центра пешком пятнадцать минут?! Но для Тотьмы это чудовищное расстояние, и красногорцы все еще продолжают сетовать, что выступать вынуждены на глухой окраине.

В общем, таким вот образом и появился на свет божий новый тотемский театр на Красной горке, получивший свое имя по названию улицы.

Поначалу «старикам» было непросто, казалось, им здесь не место — ведь начинали практически с нуля. Как говорит Евгения Румянцева, ушли голые, без ничего, без одной табуретки. Еще бы сказала, с единственным чемоданом — и был бы классический сюжет о супружеской ссоре. А еще подбешивало, что для только образованного театра следовало добиваться статуса народного: пять лет в ожидании, выпуская в год по спектаклю как минимум, — таковы правила.

— Мы оставили все: звания и костюмы, — вспоминает она. — В нас никто не верил, очень трудно принимали, говорили: «Ну-ну, посмотрим, что вы там наиграете». А мы раз — и наиграли. Хотя выбрали нединамичный сценарий — нашего земляка Валерия Чикова: все сидят за столом в публичном доме и изображают какие-то терки. У спецов-театралов из Вологды тогда вопрос возник только один: «Почему вы взяли Чикова, а не Чехова?»

Иногда деньги на ткань для костюмов народным театрам дают местные поклонникипредприниматели. Но чаще приходится шить самим

***

Сейчас статус народного получен, страсти немного поутихли. А первое время театры бодались между собой на разрыв аорты — и в Сети, и в профильных чиновничьих кабинетах. Люди подходили на улице, спрашивали: «Вы чего, совсем что ли?» Искрило — не дай бог. Или — дай.

Поначалу это размежевание обоим театрам было во вред.

Пока они были одной труппой, выходили качественные спектакли — потому что играли лучшие, а не те, кто в наличии или хочет.

После Евгения Румянцева стала работать по вкусам публики — играли актуальные комедии, водевили. В то же время их соперники замахивались на классику и ставили Шекспира нашего Вильяма. То и другое на выходе получалось не ахти. Маститые переигрывали материал, молодняк материала не вытягивал.

Но зритель-то, зритель как был доволен — контента стало вдвое больше!

Впоследствии у театров более-менее сформировались репертуарные идеологии и стили, и люди стали менее-более их понимать и различать.

У каждого коллектива за шесть лет автономки случилась своя сценическая вершина. У Красной горки — спектакль к 70-летию Победы «Рядовые», у народников — «Самоубийца» по Эрдману.

А людям теперь нравится, что можно выбирать, сравнивать, появилась возможность голосовать ногами и рублем. Есть в этом что-то от скачек — какая лошадь придет первой. Тут и спорт, и азарт, и интрига. Имеются, конечно, такие, кто ходит строго в один театр; это главным образом родственники актеров. Но большинство — в оба.

***

— Город у нас совсем маленький, до Вологды прилично — двести километров,— говорит директор Тотемского музейного объединения Алексей Новоселов, руль и мотор множества культурных событий и трендов Тотьмы. — Но культура при этом очень активная. Вообразите: на десять тысяч населения шесть музеев, художка, музыкалка, библиотека, Центр развития культуры и ДК. Но у театра особое место, театр дает некую патриотическую энергию. Да, приезжают к нам на гастроли различные коллективы. И Вологодский драмтеатр тоже. Но наиболее охотно, с дополнительным энтузиазмом, идут все-таки на своих. Так повелось с давних пор и осознанно, потому что прививалось, ведь тотемскому театру уже 140 лет. Люди привыкли, что это интересно; и вдвойне интересно, что играют знакомые, которых видят в новой ипостаси. Сегодня она кассир в «Пятерочке», а завтра — Мурзавецкая в «Волках и овцах»! А Зилов — он же вообще работает в газовой конторе, ходит по домам и проверяет газовые колонки.

— Подождите, подождите… «Утиная охота» — он же там в какой-то проектной конторе служит?

— Да я про актера, не про персонажа, — говорит Новоселов слегка раздраженно. Дескать, понимать надо: жизнь и театр — вещи совместные и взаимозаменяемые. — Сергей Булатов — газовщик… Это же сложнейшие и история, и роль. Но он ведь потрясающе сыграл. Я потом смотрел эту пьесу в Москве. И наш спектакль мне понравился больше. А Сергей Булатов сейчас взял паузу, в спектаклях не занят. Самые сильные актеры берут паузу, на год-два. Видимо, выгорают. Здесь у нас, знаете, свой микрокосмос, со своими творческими излучениями.

***

— Почему таких тянет на сцену? Скучно им?

— Личностный вызов, показать себя, выход энергии, необходимость творческой реализации, когда у тебя нетворческая профессия, — нарочито машинально перечисляет Алексей Новоселов, машинальностью этой давая понять, что вопрос глуп.

Да о чем его вообще спрашивать, если он и сам, занятый на работе по самое не балуй, балуется театром,— когда наступает «Ночь в музее», надевает на себя что-нибудь из запасников не слишком ценное, преображается и играет исторические сценки перед посетителями в своем краеведческом! Его не спрашивать надо, а смотреть, каков он в образе.

Алексей снова принимается перечислять, но теперь уже профессии непрофессиональных актеров.

Врач — раз, техник-программист — два, специалист медико-психологической экспертизы — пожалуйста, студенты колледжа — несколько, преподаватели — тоже, журналисты — двое, охранник Пенсионного фонда — есть. И кассир «Пятерочки» — это, между прочим, не аллегория. Просто она сейчас в декрете, а так — танцует и делает замечательные хореографические номера.

Подавляющее большинство актеров верны своей сцене. Но есть и такие, кого можно условно назвать «перебежчиками». Среди них выделяются перебежчики вынужденные и идейные.

Вынужденный, к примеру, Вася. Ему у народников роли не досталось — вот он и сходил раз на сторону, на Красную горку: так ему играть захотелось, аж невтерпеж. — Ну какой он ренегат?! — говорит худрук народников Самодурова. — Не совсем это правильно, конечно, но я отношусь к таким жестам без зубовного скрежета.

А идейный, к примеру, — Анатолий Пахнин. По профессии «в миру» он музейный экскурсовод. Кочует из театра в театр. Говорит, что не может быть причислен к одному месту: это его, свободную личность, крепостит. В сентябре перед сезоном, рассказывает, иду туда и сюда: смотрю, какие сценарии у них, — и выбираю, где мне интереснее. Режиссеры вынуждены мириться с его внутренней сложносочиненностью, потому что, чертяка, талантлив.

***

— А музыкант Сарафанов-то кто — знаете? — спрашивает Алексей Новоселов.

— Знаю — отец «Старшего сына».

— Программист Пенсионного фонда Виталий Белозеров. А по вечерам — премьер народного театра. И у него поклонников куча. Ты его встречаешь на улице, в учреждениях, в пирожковой. Ты в курсе историй его жизни, потому что — городок, и все в одной постели, друг у друга под лупой. А затем ты идешь в театр и наблюдаешь его совершенно иным — одухотворенным своими ролями. И, хочешь того или нет, но если ты живешь в Тотьме, ты вовлекаешься в ее театральную жизнь — в достижения и неудачи, в размолвки-примирения и интриги. Все как в большой семье. И это здорово — в широком смысле это по-семейному объединяет людей.

Худрук красногорцев Евгения Румянцева с мужем Андреем Воробьевым: «Не очень мы понимаем, где у нас заканчивается супружество и начинается театр»

Сейчас в Тотьме идеальная для театра пора. С промежутком в день народные театры показывают премьеры. Народники — вампиловского «Старшего сына». Красногорцы — «Мой вишневый садик» Алексея Слаповского. У обоих коллективов в распоряжении отличные залы — на взгляд постороннего и много путешествующего. Но те и другие все одно жалуются. Звук не звучит, свет не светит, и вообще — маловато фигурального кислорода. Видели бы они, какие ДК бывают в России… Хотя они, конечно, видели, потому что гастролируют. По-видимому, прибедняются. Так и злых духов отгоняешь, и денег, глядишь, дадут — или не отберут что есть, на худой конец.

Между тем народники в этом году представили аж два спектакля. Хотя обычно дают по одному. Приходили после работы как на галеры и репетировали, уходя в ночь. За три месяца вымотались до жути и свинцовых полукружий под глазами — тяжело давался текст, пьеса-то вампиловская — разговорная.

— Это вы, чтобы приурочить к Году театра или обскакать красногорцев?

Худрук Светлана Самодурова глядит недоуменно:

— Знаете, сколько в обычной пьесе персонажей? Восемьдесять. А у меня в труппе двадцать человек. А в резерве еще пятнадцать. И всем играть хочется, всем и каждому — до такой степени это дело у нас популярно. Поэтому и ставим, что есть силы.

В общем, в этом сезоне народники выигрывают со счетом 2:1.

***

Перца этому противостоянию добавляет тот факт, что руководитель народников Светлана Самодурова работает худруком ДК «Варницы», где выступает Красная горка. Перед началом спектакля она встает рядом с дверями в зал и проверяет билеты, потом дает звонок, когда заходит последний зритель.

Любопытно: ей так положено или это она, чтобы соперников позлить. Короче говоря, очень затейливая и соревновательная в Тотьме жизнь театра.

Театры если и объединяются, то на общегородские праздники. На День города или когда надо что-то массово-патриотическое изобразить на высоком берегу реки Сухоны. Лишь в этом случае наступает большое водяное перемирие.

В какой-то момент конкуренция между ДК стала совсем болезненной — достаточно сказать, что постановки злонамеренно назначали на одно время. Отдел культуры администрации района пытался миротворчески повлиять, но тщетно. Пришлось в прошлом году применить волевое решение и провести спецоперацию по принуждению домов культуры к миру. В результате оба театра слились в одно учреждение, под одно юрлицо. Получился такой двуглавый театр с финансированием спектаклей через общую кассу.

***

Тем не менее ситуация на линии размежевания все еще остается острой — кто туда ступает, тот оказывается на очень тонком льду. Почему и театральные критики в Тотьме не в чести. Вот что случилось, например, с Алексеем Новоселовым. Он позволил себе раз в сетевой заметке применительно к репертуару красногорцев употребить слово «бульварный». И все, капут ему вышел — мгновенно стал злопыхателем номер один! Ни в какие стоп-листы его, конечно, не вносят, он ходит на спектакли, как и остальные. Но осадочек предвзятости остался, и теперь все подозревают, что он «топит» за народников.

Репетиция у народников: худрук Светлана Самодурова и ее звезды

А надо вот как, поучают: о своих отзываться хорошо, о чужих молчать; другое не принято, моветон и гадость, и в этом смысле город разделен. А лучше всего — вообще молчать.

Катастрофа выйдет, если одного чересчур похвалишь, потому что другой непременно это «чересчур» вычислит и насмерть обидится.

При этом на людях стороны стараются соблюдать баланс и политес, хотя бы для видимости: там и там билет стоит двести рублей, никто не демпингует и не задирает цену — все как на цивилизованном рынке; труппы друг другу публично «желают премьер»; ходят обоюдно и коллективно на новые спектакли конкурентов, занимая в зале целые ряды; а худруки обмениваются любезностями и даже, согласно городской легенде, могут встретиться в заведении общепита за чашкой кофе.

***

Сегодня как раз вечер вторника, это время репетиции на Красной горке. А завтра показ нового спектакля — уже, правда, несколько раз сыгранного, чуть обкатанного, но все равно, в общем, премьерного. Мы сидим с худруком Евгенией Румянцевой не то в костюмерной, не то у бутафоров ее театра. Какие-то ничем не примечательные шмотки кругом, электрическая лампа, выдающая себя за керосиновую, набор для чая под брендом «Это нам приз дали за победу в конкурсе», советская радиола марки «О, и у нас такая была».

Похоже, для декораций все своими руками мастерят, собирают, что найдут.

— Смотрите, свет в лампе можно регулировать, добавил-убавил — хотите покрутить? — показывает худрук с детским выражением на лице, как будто лампа в самом деле волшебная, Аладдина. — Это Женя наш все делает, он электротехнику преподает. У нас для постановки про войну даже была гильза, куда-то запропастилась, мы ее сплющивали, чтобы горела. Военную форму всю шили по лекалам сорок третьего года. Я тогда на режиссерских курсах познакомилась с хорошим мужиком-реконструктором. Вот же фанатик своего дела, а! Уважаю таких. Без копья в кармане. А насоветовал, где в военторге достать ткань, вплоть до пуговиц. Сами изобразили погоны, Андрюшка мой — Золотую звезду Героя… Если заказывать, было бы дорого. А был еще человек — он про войну 1812 года. «Я должен называться французским именем, — говорит, — для исторической правды, зовите меня Эдмон», — жеманничает она, передразнивая. — Такие мне вообще не нравятся.

На вешалке одиноко парит ядовито-желтое с милыми рюшками платье, доминируя над шмотками, керосинкой, чайным набором, радиолой и людьми, время от времени, как в пьесе, заходящими и выходящими с репликами и без.

Евгения Румянцева: «Вы должны понимать, что театр — это заболевание»

 

***

Завтра у Евгении Румянцевой мало того что спектакль, так еще и день рождения, юбилей — надо же, какое совпадение. Впрочем, простодушно подстроенное самой именинницей, как вскоре и разоблачается. И хоть она не играет в спектакле, но собирается после поклонов выйти на сцену и «отжечь» в этом платье вокально-танцевальный номер в стиле «Я пою плохо, но очень люблю».

В как бы костюмерно-бутафорскую входит Андрей Воробьев, муж Евгении. Одет немарко. Тихо садится в стороне. Кажется, любуется женой, правильностью ее речи. Но пафос и сопли здесь не в чести. Он просто ловит редкую паузу в бесконечном монологе жены. И, не дождавшись, вдруг затягивает казацкую: «Любо, братцы, лю-ю-юбо…»

— Ох, и не в добрый час вы пришли брать интервью, — элегантной рукой отгоняя интервью-насекомое, говорит худрук Румянцева и подхватывает мужнино хулиганство раскладывая Дон на два дружных голоса: «…с нашим атаманом не приходится тужи-и-ить».

Куражатся по театральному? Интересничают? От полноты чувств? Или распеваются перед представлением? Все вместе, наверное. Неважно. Главное, живая жизнь.

— Есть у нас небольшая проблема, — прекратив петь, говорит Андрей Воробьев. — Никак мы с Евгенией не можем разобрать, где начинается у нас жизнь супружеская и заканчивается театральная.

— Мы супруги, а по совместительству актеры, — предполагает вариант жена.

— А не наоборот? — осторожно интересуется муж.

Со стороны на Андрея Воробьева посмотреть — дядька и дядька. Вон, таких много по тотемскому базару ходит в поисках надежной прокладки для смесителя. А ведь он натуральный мэтр, на сцене — страшно сказать — с софокловых времен, с начала 1990-х. Чем берет в игре? Эмоциями, голосом, интонацией, модулирует. Худрук Румянцева, оценивая игру актера Воробьева, заключает иронически, чтобы не зазнавался: «Он у нас очень громкий, Иерихонова труба».

А еще у них есть сын-подросток Саша. Он мало того что не пропускает ни одного спектакля как зритель, так уже стал и подыгрывать на третьих ролях. Худрук его всякий раз спрашивает: «Как тебе отец?» «Снова кричал», — всякий раз с гордостью отвечает сын.

***

Подходят, собираются актеры. Лена Фокина, по прозвищу артистка-туристка, чего только не покоряла. Потому что в мирной жизни она учитель географии. Но преподает краеведение и спортивный туризм, тренером мотается по стране. Там рафтинг, тут альпинизм, здесь просто выйти за тотемские огороды в зимний студеный лес, разбить палатку и повыживать — это у них называется так: «малая арктическая экспедиция».

У Евгении Румянцевой звонит телефон, она отвечает: «Что у нас происходит? Ну что у нас происходит. Ходят люди, я даю интервью, чайник вскипел. А вот Александр Галушкин пришел…» И сразу, тем же выдохом, бросив телефонный разговор, она повторяет: «Александд-д-д-д-д-р Га-а-алу-ушкин». Как ведущий боксерского поединка — во всю мощь грудной деки, ударяя в безударные, вытягивая согласные, раскатисто, пуча глаза на тридцать пятый ряд.

Александр Галушкин внимания на худрука не обращает никакого — привык, похоже, к мизансцене.

Он принес творожную пасху и кулич самопечный — Пасха ведь в самом разгаре.

— Звезда наша, — говорит ласково худрук, кивая на него.

— Завтра сами увидите на сцене.

— Угощайтесь, — говорит звезда, — пробуйте, от души, в собственной печке делали, сами, как наши бабушки.

— Ты с гитарой? — спрашивает худрук Румянцева теперь уже строго, чтобы сбить этот его мармеладный тон Алеши Карамазова.

— Да.

— Ты немножко выпимши? — утверждает худрук.

— Да.

— Класс, — подытоживает уже не худрук, а худруг.

— Да.

***

Александр Галушкин — тоже учитель, преподает в местном колледже физику и математику. А в театре ему обычно достаются главные роли, на него ходит зритель, есть свои фанаты. Сходить на Галушкина — это обычное в Тотьме выражение. Как в Москве, например, сходить на Хабенского. Другое дело, что Хабенский, слабак, перед спектаклем не преподает второй закон термодинамики.

Внезапно, не сговариваясь, но сразу ровно — затянули: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ».

— Это из спектакля?

— Нет, они воцерковленные, — говорит худрук, — черти красногорские.

И все выпили. И стало хорошо. И запели из «Бременских музыкантов».

— Знаете, в горьковском МХАТе новое руководство как пришло после Татьяны Дорониной, так сразу употреблять и запретило?

— Мне кажется, это невозможно — не пить, — философски замечает худрук Румянцева. — У нас есть старое железное правило, введенное еще Гончаровой: перед спектаклем и во время — никаких. А так — что я, враг самой себе?! Нас многие спрашивают: «Вы для храбрости-то — да, да? Вы же потому так реально играете и целуетесь, не зажимаетесь?» Я на них ору, что нет в актерстве мужчин и женщин, а есть только репетиции и талант. И в журналистике меня так же учили: есть только журналисты.

— И пассажиры общественного транспорта — все бесполые.

— И в туризме, — подмигивая, добавляет Лена Фокина.

— Тренера спят в одной палатке — холодно же.

— А про преподавателей и говорить нечего, — небрежно бросает реплику звезда Александр Галушкин, ко всеобщему удовольствию обесценивая серьезность начавшейся дискуссии.

В этом и заключена главная причина популярности у народа народного театра: ты знаешь людей на сцене, как самого себя

То-то нашенским, репортерским духом веет от худрука Румянцевой. Оказывается, служит ответственным секретарем в местной газете «Тотемские вести». А до того полтора десятка лет была пишущей, занималась настоящей газетной полевой работой. По ходу дела она дает журналистский наномастер-класс, как раскрутить человека на инфу:

— Да это просто, — сообщает она щедро.— Особенно с мужчинами. Секрет в том, что ими надо восхищаться. Вот, приехала ты на молочную ферму. И спрашиваешь: «Анатолий Феоктистович, расскажите, что это за автоматическая линия у вас такая». Он — кисло: «Это линия навозоудаления ”Флэшблюмбахеркройц”». Ты — в ответ, всплеснув руками, восторженно: «А-а-а, да вы что? Та самая легендарная линия навозоудаления “Флэшблюмбахеркройц”»?! И он уже весь в огне: «Евгения, да вы себе даже представить не можете, насколько красиво она удаляет навоз. Пойдемте, я вам покажу, а вы нажмете вон на ту красную кнопку».

***

Затянули «Звезду по имени Солнце». Кажется, Цоя сейчас чеканит весь цвет тотемского активного сообщества.

Та лидер туристского движения. Этот лидер пограничного — ведет уроки мужества; называет героев — а ученики не знают, зато Киркоров женился — это они знают, возмущается.

Тот на Вахту памяти ездит, копает на Синявинских высотах и много еще где, однажды самолет нашли на Псковщине.

А Евгения Румянцева об этом всем в свою газету пишет. Да так, словно сама там побывала: в походе, на уроке мужества, в поисковой экспедиции.

А вот пришел и завпост Тагир Саберов, в футболке с «Желтой подводной лодкой». Типичный интеллигент глубинки: недоволен властью, считает, что страна движется в тупик, эрудит и меломан, едва ли не главный культуртрегер Тотьмы. Правда, интеллектуально опередивший свое местожительство, как считается в местной театральной среде. Его постановки отличаются тем, что наполнены аллюзиями, реминисценциями и замаскированным символизмом — что в сценарии, что в музыке, что в декорациях. Условно говоря, если речь в спектакле идет о двадцатых годах прошлого века, то и декорации будут стилизованы под конструктивизм. В обоих театрах о Саберове говорят примерно одинаково: слишком интеллектуал для нашего зрителя, хорошо если пять человек в зале поймут, что он хотел сказать своими подтекстами.

В Тотьме татаро-монгольского ига отродясь не было — не дошли. Одному Тагиру удалось, шутят его однотруппники.

***

— Искусство должно облагораживать жизнь, как думаете? Смягчаются нравы в городе благодаря театру?

— Нет такого: сходил на спектакль — «Господи, как неправильно я живу», — отвечает Евгения Румянцева. — Мы должны про себя понимать, что мы любители: «выдаем, что могем». Но при этом всегда вносим в сценарий какую-то социальную составляющую. Чтобы люди думали, думали, думали — над тем, как они живут… При этом я не понимаю, чего все носятся с классиками. Они были актуальны в своем времени, обыгрывали характерные для него ситуации. Почему вы думаете, что из нынешних авторов никто впоследствии не станет классиком? Мы тоже в этом смысле играем классику. У нас есть все, что ей присуще: конфликт интересов, любовь, смерть, морковь. Интерпретации и немного сюра добавляем. Взять спектакль «ПупКино». О деревне вымирающей. Я вылезала там из пупа. Из земли. Так интересно было! Столько спецэффектов! Свинья у нас там летала…

— Как у «Пинк Флойда»?

— Гораздо лучше. Это — символ.

— А как понимаете, верной ли дорогой идете?

— По отзывам. В Вологде есть тотемское землячество. Мы, как и народники, туда регулярно ездим с новыми спектаклями. В прошлом году выяснилось страшное: некоторые наши земляки осудили нас за спектакль « Даунвей», за то, что мы показываем жизнь как она есть; за излишний реализм, без приукрашивания, без лубочности-пряничности. Обычно они в конце вешают нам на шею связку баранок. А в тот раз не повесили.

— Это что — черная метка?

— Гораздо хуже. Это знак.

Поди пойми, паясничает она или всерьез. Такой стиль. Но это все-таки не шутовство — ирония. А с нее начинается свобода. По крайней мере, у Гюго.

— Что у вас с цензурой? Приходят проверять, как Серебренникова, нет ли излишеств про либидо?

— Пусть только попробуют. Со мной такие вещи не проходят.

Светлана Самодурова: «Я строгая. А коллектив у нас — малопьющий»

***

— Есть у вас миссия?

— Есть. Донести надо до людей, что существует и иная жизнь, — отвечает худрук Светлана Самодурова. — Почему мы ставим именно классику? А вот вы послушайте, как они разговаривают — у Островского, например. И как сейчас. Так пусть зрители хоть узнают, какой красивой может быть повседневная речь! Мы даем образцы, примеры, предлагаем задуматься над смыслами жизни. Я считаю, что театр, помимо эстетической функции, должен иметь и воспитательную.

— А как понимаете, верной ли дорогой идете?

— По заполненным залам. По тому, что наши спектакли люди в интернете смотрят, если не смогли прийти. Хотя, справедливости ради надо сказать, что у нас в Тотьме люди традиционно приучены к театру. А возьмите Великий Устюг, это рядом — народного театра у них нет. Или село имени Бабушкина, по численности населения сопоставимый с нами. Сцена есть, театра тоже нет. От чего это зависит? От группы людей, заряженных общей творческой идеей. Тут нет никакой метафизики. Тут важна общая атмосфера. У нас два ДК под завязку загружены. И сцена, и площадки, и фойе даже. Люди поют, танцуют и чем только не занимаются. Каждый может выбрать себе по душе. Дома никто не сидит. У нас такой крутой хореограф есть — ей 72 года. У нее человек четыреста занимаются. Это все генетические штуки, от предков нам передались.

— Приставка «народный» — не расслабляет? Вроде другой уровень ответственности, чем когда выступаешь перед соседями и знакомыми…

— Конечно, другой. Еще больше надо стараться.

— Что у вас с цензурой? Начальники культуры не вмешиваются в выбор репертуара?

— Они знают, что мы ничего такого не поставим. В смысле, ничего такого, что выходило бы за рамки приличий, политическое.

***

— Нина! У меня никакого сомнения! Он твой брат! Обними его! Обними своего брата! — кричит Сарафановпрограммист, слегка спотыкаясь о пороги кульминации.

Но для публики, пришедшей на премьеру народников, это индивидуальная манера мастера. Сейчас это самая благодарная публика в галактике Млечный Путь. Она выдаст минусы за плюсы и простит своим актерам все что угодно — слишком длинную паузу Васеньки, затыку в дверях и растерянные не для фабулы физиономии Сильвы и Бусыгина, внезапно механические движения Нины… Потому что все эти люди на сцене свои — плоть от тотемской плоти, одной крови. А еще потому, что зрители пришли сюда не искать промахи, а радоваться успехам.

Они пришли нарядные, они источают что-то духмяное, они так трогательно дисциплинированны — где еще такое увидишь, чтобы после третьего звонка никто не вошел в зал!

— В школе был совсем тихоня, а на сцене вон как открывается, надо же, — слышится рядом, видится кивок на сцену, в сторону жениха Нины. Кажется, училки обсуждают бывшего троечника.

А вот на галерке за звукорежиссерским пультом сидят две девушки. Каждую реплику они ловят, словно феромоны, — подавшись вперед к сцене, затаив дыхание.

Народники — сразу видно классику

О той, что постарше, Оле, рассказывала худрук Самодурова. Что тоже актриса, но у Вампилова персонажа ей не досталось; что высокий голос и отлично поет; что как-то ей предложили характерную роль — корову, а она поначалу отказалась, потому что считает, что может играть только красавиц и принцесс, и что через три дня все-таки преодолела себя, когда ей пообещали, что она будет самой красивой коровой Тотьмы с цветком в волосах…

А потом, после финала, были и цветы без счета, и чиновники тут как тут на подмостках с речами — к удивлению, не испортившие праздника, поскольку тоже насквозь свои, — и счастливая худрук Самодурова, про которую каждая собака в Тотьме знает, что хоть по образованию она хореограф и методист народного художественного творчества, а были ведь и у нее, как у всех здесь, тяжелые времена, когда работала торговым представителем по вину и котлетам — деньги как-то же надо было добывать для семьи, для дочери.

Занавес.

***

— Ифигения. Что делать, мне не нравится твое имя. Уговор был: ты его меняешь на другое, которое я выберу, — говорит Азалканов — преподаватель точных наук.

— Ты неделю уже выбираешь. Хотя — не понимаю. Зоя. Нормальное имя, — отвечает его невеста — спец по спортивному туризму.

— Мою первую любовь так звали.

— Тем более!

«Почти по Чехову. Почти комедия. Почти индийское кино», — сказано в афише спектакля «Мой вишневый садик».

Так и есть — ключевое слово «почти». Почти понравилось — не полностью. Может, потому, что пьеса из 1990-х?

В зале много лиц, виденных на премьере у народников. И ощущения схожие: зашел в дом, а там семейный обед. Почти физически чувствуется, как энергия человеческая ходит туда-сюда: со сцены в зал и обратно, та самая обменная энергия, которой добиваются большие театры. Люди напитываются этой энергией. Хотя ведь чистая, на первый взгляд, самодеятельность. Значит, есть в их игре что-то еще, помимо актерского мастерства.

Красногорцы — сразу видно, что маститые

Сарафанов-программист, он же народник Виталий Белозеров, снимает спектакль конкурентов на камеру от начала до конца. Поставил треногу, притаился в темном последнем ряду. Но его все равно всем видно — в Тотьме ни от кого не спрятаться. Наверное, будет потом изучать приемчики.

Спектакль сегодня благотворительный: у входа стоит прозрачный плексигласовый куб для сбора пожертвований — на лечение ребенка одного из актеров; самого его на спектакле нет, он милиционер, сейчас на службе, пришла жена.

Спектакль заканчивается. Зрители несут цветы актерам и худруку Евгении Румянцевой. Интересно, как она отличает букеты, которые за спектакль, от тех, которые ко дню ее рождения? Худрук Самодурова тут же — это ее работа. Краем глаза она следит, много ли цветов дарят сопернице.

Худрук Румянцева поет, как обещала.

Худрук Румянцева произносит проникновенную речь. Песня и речь в одном духе — в духе All You Need Is Love, о том, что любовь — главное для людей.

— Театр из народа, театр для народа. Народный театр на Красной горке, — глубоко кланяясь, объявляет она в финале.

Занавес.

***

— Меня почему в «Квадратуру»-то катаевскую взяли пионеркой? — Евгения Румянцева привычно кричит, перекрикивая крики, песни и струны своих актеров, «белый снег и серый лед». — Я умела на гитаре! А там на барабане надо. Гитара, барабан — одна ерунда. Куда-то там приходят пионеры, помните? И нас набрали: Костика, Олежку, меня. Сыграла я — и чего-то так сразу заразилась. И Андрюшка тоже, — кивает она бережно на мужа, — притащил заодно свою сестру. Так по цепочке все мы и заболели этим театром, да. Вы должны понять, что все мы немного сумасшедшие. И что это — болезнь. Настоящая такая и сладкая болезнь. А вы спрашиваете, зачем! 

Хочешь стать одним из более 100 000 пользователей, кто регулярно использует kiozk для получения новых знаний?
Не упусти главного с нашим telegram-каналом: https://kiozk.ru/s/voyrl

Авторизуйтесь, чтобы продолжить чтение. Это быстро и бесплатно.

Регистрируясь, я принимаю условия использования

Рекомендуемые статьи

Отряд Дамбл… Давора Отряд Дамбл… Давора

Как родители и дети решили отстоять директора школы

Русский репортер
Полоса удачи Полоса удачи

Что такое тейпирование и помогает ли оно подтянуть овал лица

Лиза
Престо, модерато, адажио Престо, модерато, адажио

Фантастическая повесть Игоря Вереснева

Наука и жизнь
«Глубже!» — история о том, как Александр Паль «глубокое русское порно» снимал «Глубже!» — история о том, как Александр Паль «глубокое русское порно» снимал

Как вульгарный сюжет оказался интеллигентной пародией на современную культуру

Forbes
Шнур OK Шнур OK

Сергей Шнуров всегда балансировал между диким весельем и серьезным бизнесом

GQ
Как правильно переезжать в новую квартиру: 17 полезных советов Как правильно переезжать в новую квартиру: 17 полезных советов

Что стоит сделать до того, как переедешь в новое место

Playboy
Речной дворец Речной дворец

Северный речной вокзал открылся после масштабной реставрации

AD
Полное непонимание рынка: почему «революционный» стриминг Quibi закрылся через полгода после запуска Полное непонимание рынка: почему «революционный» стриминг Quibi закрылся через полгода после запуска

$1,75 млрд инвестиций не спасли онлайн-кинотеатр Quibi

VC.RU
Я шагаю: творческий путь Никиты Михалкова — в десяти фильмах Я шагаю: творческий путь Никиты Михалкова — в десяти фильмах

Михалков-режиссер через призму десяти фильмов

Esquire
Как исправить ошибку 0xc0000007b при запуске программы Как исправить ошибку 0xc0000007b при запуске программы

Как убрать ошибку 0xc0000007b на Windows

CHIP
Мы не оставим в покое наше прошлое Мы не оставим в покое наше прошлое

Так ли уж необходимо разбирать семейные архивы?

Psychologies
Почему миксины способны пережить укус акулы Почему миксины способны пережить укус акулы

Феноменальные способности круглоротых червей миксин

Популярная механика
Интервью с Шурой Би-2 о новом альбоме, белорусских протестах и поколении Z Интервью с Шурой Би-2 о новом альбоме, белорусских протестах и поколении Z

Группа «Би-2» выпустила новый альбом в рамках цикла «Нечетный воин»

СНОБ
Венера в зените Венера в зените

Лучшие способы улучшить или попросту вернуть ощущения от секса

Vogue
В США создали мед без участия пчел В США создали мед без участия пчел

Авторы проекта нацелены на сохранение популяции диких пчел

National Geographic
Марина Разбежкина: да, нет, не знаю Марина Разбежкина: да, нет, не знаю

«Нужно жить с любопытством ко всему, что нас окружает»

Glamour
Синхронизированная активность мозга и мимикрия помогли врачам облегчить боль пациентов Синхронизированная активность мозга и мимикрия помогли врачам облегчить боль пациентов

Общение с врачом облегчает состояние у пациентов с хроническими болями

N+1
Ноль вреда Ноль вреда

Wellness-маршруты Саши Новиковой: в поисках полезной еды и фудшеринга

Elle
«Происходит очень тяжёлый кризис одиночества — с пандемией или без». Евгения Куйда, Replika, — о потребности в близости и эмпатии алгоритмов «Происходит очень тяжёлый кризис одиночества — с пандемией или без». Евгения Куйда, Replika, — о потребности в близости и эмпатии алгоритмов

Стартап, который разрабатывает виртуального друга

Inc.
Беспокойная ночь Беспокойная ночь

Как мексиканцы отмечают День мертвых

Вокруг света
9 странных предметов, найденных внутри статуй 9 странных предметов, найденных внутри статуй

Когда-то статуи считались подходящим местом, чтобы спрятать внутри что-то ценное

Maxim
Ризотто с тыквой на всю семью (4 человека) Ризотто с тыквой на всю семью (4 человека)

Еда с Еленой Чекаловой

Weekend
Российское производство с немецким качеством Российское производство с немецким качеством

Как российские производства могут соответствовать высоким мировым стандартам

Эксперт
Образ Испании в русском искусстве. Часть 2 Образ Испании в русском искусстве. Часть 2

О том, как русские видели Испанию — продолжение

Культура.РФ
С бритвою Оккама в руке: Колонка Кирилла Кобрина С бритвою Оккама в руке: Колонка Кирилла Кобрина

«Многообразие не следует предполагать без необходимости»

Школа Masters
Плохого не посоветуют Плохого не посоветуют

Как вложить деньги в недвижимость, чтобы их хотя бы не потерять

Tatler
Следовать своему пути Следовать своему пути

Преподаватель Аштанга-йоги Эдди Штерн о сострадании и преемственности в йоге

Yoga Journal
Молодые художники размышляют о природе и Камчатке. Проект «РБК Стиль» Молодые художники размышляют о природе и Камчатке. Проект «РБК Стиль»

Трагедия на Камчатке в творчестве современных молодых художников

РБК
Правила жизни Сигурни Уивер Правила жизни Сигурни Уивер

Правила жизни актрисы Сигурни Уивер

Esquire
Бангкванг — тюрьма с самыми худшими условиями в мире Бангкванг — тюрьма с самыми худшими условиями в мире

На Бангкванг постоянно обращают внимания организации по борьбе за права человека

Maxim
Открыть в приложении