Я на войне с бесами

Репортаж из глубин: отец Сергий, царь и Ганина яма

Русский репортерОбщество

Фигура / о. Сергий, старец

Я на войне с бесами

Репортаж из глубин: отец Сергий, царь и Ганина яма

Старец Сергий (в миру, предположительно, Николай Романов), духовник Среднеуральского женского монастыря во имя иконы Божией Матери «Спорительница хлебов», что у Ганиной ямы, где были закопаны останки убитой царской семьи, — фигура предельно таинственная. Про него говорят, что именно он вдохновляет депутата Наталью Поклонскую на борьбу, и что сам из раскаявшихся грешников, даже был осужден за убийство. Старца атакует пресса, но он интервью не дает принципиально. Однако с нашим корреспондентом Мариной Ахмедовой он все же поговорил

Текст : Марина Ахмедова

Пустая дорожка лежит к колокольне. Позади остаются большие храмы — красный недостроенный и белый с цветными маковками. Не у кого спросить, в каком идет служба, только женский голос, поющий молитву, ведет к нужному. Голос звучит из колонок, и говорят, из-за них в монастыре недавно случилось происшествие. Одна учительница привезла школьников на экскурсию, а в это время таинственный старец Урала, отец Сергий, вел отчитку — и кто-то в тот день забыл выключить колонки. Страшные крики разносились по всему двору. Услышав их, учительница с классом бежали. О происшествии написали местные журналисты.

Объявив монаха Сергия духовником бывшего крымского прокурора, ныне депутата Госдумы Натальи Поклонской (она, поддерживая интригу, не подтверждает, но и не отрицает), а монастырь — местом, откуда исходят наущения о борьбе против поругания чести царской семьи через кинематограф, пресса старается не упускать это место из виду. Сам старец нелюбезно пресекает любые попытки журналистов с ним пообщаться. В визите было отказано и мне. Настоятельница монастыря игуменья Варвара передала через Екатеринбургскую епархию отказ: «Монастырь — место труда и молитвы. Просим нас не смущать, отец Сергий никогда не станет общаться с журналистом».

Утренняя служба идет на третьем этаже деревянного храма. Алтарные ворота закрыты. Может быть, за ними сейчас и находится таинственный монах, и это его голос со старческими надломами звучит оттуда в молитве. В храме на окне стоит портрет цесаревича Алексея. Тут и холодно, и жарко. Храм освещен свечами и узким запотевшим окном, в которое заглядывает птичка. Несколько монахинь в черном перебирают нитяные четки. Отец Сергий все не показывается из алтаря.

— Отец Сергий-то? — в церковной лавке монахиня стреляет круглыми глазами из-под тонких бровей. Ее белые щеки туго подхвачены платком, будто у нее болят зубы. — Нет его тут. Когда будет? А я почем знаю? Нет его, и все. В полчетвертого приходите, может, будет.

— А если я хочу в монастыре потрудиться?

— Все хотят. Только места у нас для вас нету. Хотите, трудитесь, а спать будете в храме на полу, — выпятив нижнюю губу, она отворачивается. — Все вопросы к матушке игуменье. Она в полчетвертого на службе будет.

За алтарными воротами никого не было. Голос шел из колонок.

— А служба в каком храме сейчас? — из-за сосен выходят три богомолки.

— В деревянном на третьем этаже, — отвечаю.

— Отец Сергий там? — останавливаются они.

— Нет его. А скажите, правда ли, что он прозорлив?

— Правда-правда, — кивают головами. — Вы сами к нему подойдите и спросите что хотите. Он сам все скажет. Все спрашивает и всем помогает. Не было еще никого, кому б он не помог.

— Я прозвонил некоторых старых знакомых, все отказали, — говорит видный екатеринбургский бизнесмен Олег (имя изменено. — РР). На секунду он отворачивается от руля и дороги. — Они люди серьезные, состоявшиеся в разных областях, управляют какими-то социумами даже, причем весьма нестандартными… Но нет. Никто отца Сергия об интервью тебе попросить не сможет.

— Он отсек все старые связи?

— Нет. Он ничего не отсекает. Но он поставил барьер между прошлой жизнью и настоящей. Не отрекаясь от прошлого. Как бы это сказать… он не позволяет никакой фамильярности. И эти серьезные люди не позволяют себе фамильярничать даже за его спиной: «Вот, наш братан…». Он не отринул прежние знакомства, но перевел их, что ли, на новый уровень. Условно говоря, «замолви за меня словечко» с Сергием не работает. И его знакомые, с удовольствием желающие оказать мне услугу, про Сергия сразу говорят: «Нет». Его просить о чем-то невозможно. Если он сам решит, то скажет. Поэтому я тебе ничем помочь не смог.

— Говорят, отец Сергий человека убил и за это отсидел. Вы думаете, можно его после такого считать старцем?

— Конечно. Я сам человек маловерующий. С Сергием никогда не встречался. Но хорошо знаю тех, кто видел и слышал его, несмотря на то что он — фигура очень известная в узких кругах, но и очень закрытая. Его история в общем-то очень христианская. Начнем с апостола Павла, который убивал христиан, а потом стал проповедником. Вопрос ведь не в грехе, который человек совершил, а в том, раскаялся он или нет. Да, Сергий отсидел за убийство, но авторитет его — колоссальный. Он отвечает на серьезный социальный запрос.

— Русский запрос на старца?

— На истину какую-то, что ли… истину на каком-то бытовом уровне. Удивительно, что только когда несколько месяцев назад тут Поклонская начала выруливать, я обратил внимание на его фамилию. Я и раньше знал, что в миру он Николай Романов. По слухам. Но никогда не придавал этому значения. А теперь понимаю, насколько все может быть тонко.

Отец Сергий и монахини. Кадр из фильма «Блаженны миротворцы»

Чем кричит бес

В полчетвертого в том же деревянном храме не протолкнуться. Монахини в черном смыкают ряды. Прихожане тянутся разными очередями к священникам, исповедующим по углам храма. Перемешиваются между собой, и уже не понять, к кому ведет та или эта очередь. С деревянных ярусов сверху звучит женский монашеский хор. Если отец Сергий и здесь, его заслоняют многие спины жаждущих к нему прикоснуться, и пока невозможно даже мельком взглянуть на него.

Служба идет размеренно, чинно. Но тут молодая монахиня громко чихает, и атмосфера меняется. Чихнув, она воровато оглядывается по сторонам, в полутьме белеет ее красивое лицо, туго обрамленное черным апостольником. Справа и слева к ней ближе заступают монахини, а хор сверху как будто становится крепче. Чихнувшая, плавно подняв белые руки, стыдливо закрывает ими лицо.

У квадратного подсвечника идет исповедь, и какая-то монахиня, подавшись головой вперед, передает свои грехи через свечи нахмурившемуся священнику.

— Меня все уговаривают меньше трудиться, — щебечет она. Ее исповедь хорошо слышна тем, кто двигаясь в очереди, оказывается у подсвечника. — А я тружусь все время, но потом раздражаюсь на всех, как будто это они меня заставляют трудиться… А вот почему еще одного человека любишь больше, чем другого?

— Ты должна свет святого духа распространять одинаково на всех, — тихо отвечает ей священник. — Он все равно что свет солнца и льется на всех одинаково.

Монахиня наклоняет голову, и свечи, скворча в подсвечнике, как будто сжигают ее грех. На ее место встает мужчина и молча протягивает священнику записку. Тот хмурится резче, читает и рвет записку с двух боков, разрывая вместе с тем и грехи. Место мужчины заступает женщина.

— Снова телевизор смотреть начала, — жалобно тянет она. — Три месяца держалась, а тут на дачу приехали внуки, и снова подсела.

— Каюсь! — торжественно произносит мужчина пятидесяти лет, сменивший женщину, и с выражением зачитывает свои грехи. — Раздражался. Гневался. Осуждал, обсуждал…

Он уходит, подходит женщина. Сухо, без слез через глубокое рыдание рассказывает про аборт. Священник трет щеку. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут молодая монахиня чихает во второй раз, и во всем происходит какая-то едва уловимая заминка.

— Ф-ф-у! — говорит монахиня и снова прячет лицо в руках.

— Тебе бы к отцу Сергию тогда подойти, — тихо говорит священник женщине, делавшей аборт.

— Дочь моя доискалась чистоты веры, — скорбно начинает следующая, — и нашла какую-то иностранную церковь через интернет. А она жена священника. И давай мужа своего уговаривать перекрещиваться в ту веру… Владыка дал ему времени до конца месяца — не одумается она, тогда развод. Ой-й, что делать-то?

— К отцу Сергию ее вези, — отвечает священник.

— Не поедет она.

— Тогда ты приходи, когда он отчитку делать будет, и все время ее имя повторяй. а сейчас сама к нему подойди, — он показывает пальцем в сторону алтаря, но увидеть Сергия за спинами невозможно — и протиснуться к нему нельзя, можно только отстоять всю очередь, чтобы взглянуть на него.

— Отец, держи, — у подсвечника встает мужчина рабочего вида. Он протягивает священнику буклетик, в котором перечислены грехи, коих должен избегать христианин. — Вот тута вот все двадцать грехов прописаны, — говорит он. — И все — мои, мои. Кроме двух — лиходейства и зависти. Вот к чему не способен, так это к зависти и к лиходейству. На исповедь редко хожу. За день грехи налипнут, а вечером выпью — и спать.

— От ты человек какой интересный! — басом вскликивает священник. — Пьешь-то зачем?

— Привычка у меня такая, отец. Страсть.

— А ты послушай: человеку жизнь дана не для наслаждения, а для покаяния. На землю мы пришли отбывать свой срок.

Тут монахиня чихает в третий раз, и тело ее от того сотрясается так сильно, что ей приходится присесть. Из-за ладоней, закрывающих лицо, несется недовольное «фу-фу», но уже не разобрать — фырчит она из-за не к месту разобравшего ее чиха или ей не нравится происходящее в храме.

В центре храма случается оживление. Мальчики-служки, растолкав собравшихся, расстилают посередине ковер, ставят по трем его краям железные фляги, а в центр кладут два пластмассовых корыта. Расступившись, очередь мельком показывает белоснежные волосы старика, сидящего под самым алтарем. Он недолго слушает припадающих к нему, шепчет что-то сам и отпускает, подзывая следующего.

Ворота распахиваются. Выходит священник и трогает отца Сергия за плечо. Прервав коленопреклоненную фигуру на полуслове, он поднимается и спешно исчезает за воротами. Монахиня стонет и следующим своим чихом разбивает ряд, в котором стоит — монахини отступают, но смыкаются по ее сторонам снова. Хор с ярусов звучит сильней. Центр храма заволакивает дымом кедровой смолы. Ворота опять распахиваются и оттуда выступает Сергий, несущий над головой овальную икону, украшенную венком из цветов. Движения ускоряются. Стоны переходят в крик. Толпа расступается. Старец целует икону, и тогда храм разрывает вопль. Склонившись с верхних ярусов, монахини усиливают молитву, и их голоса, сложившись в «Господи помилуй», гудят, как мощный колокол, накрывающий храм колпаком.

— Я ненавижу вас! — вырывается нечеловеческий бас из чихавшей монахини.

Отец Сергий выхватывает из рук священника большой деревянный крест. Вытягивает его перед собой. Священники и служки льют на крест воду, и она бежит по перекладине, стекая вниз в корыто, а оттуда ее собирают в ведра, во фляги, и с каждой секундой движения, в которые собравшиеся вкладывают иступленное чувство веры, становятся быстрее, проворнее, скручиваются в тугой клубок религиозной энергии.

Новый вопль потрясает храм. Теперь кричит не одна монахиня — их две. Их крики разбивают гуд молитвы, невидимый колокол идет трещинами, монахини сверху поднимают голоса, и хор перестает быть женским; он и не мужской, но он склеивает трещины, превращая колокол в ртуть… Чихавшая испускает вопль такой силы, словно собирается родить на свет что-то страшное. Люди отступают к стенам. Хор вибрирует. В центре движения убыстряются, словно и там спешат освятить последнюю каплю воды до того, как родится сын сатаны, и если в центре храма, заволоченном дымом кадила, успеют, то он и в этот раз не родится.

Последняя капля вылита. Хор успокаивается. Кричавшие монахини падают на колени.

Храм в Среднеуральском женском монастыре во имя иконы Божией Матери «Спорительница хлебов»

Я ведь прощен был

Отец Сергий из-за перекладины креста обводит строгим взглядом толпу, и мы встречаемся с ним глазами. Он отходит к алтарю. Ему выносят ковш освященной воды. Он отпивает из него и подзывает рукой меня. Протягивает ковш.

— Крест — древо жизни, — говорит. — Пей. Еще пей. Три раза пей. Как звать тебя? — берет за руку. — Радость. Да ты послушай, я ведь прощен был. Покаялся и прощен был. Ну послушай меня, Марин. Хочешь, я тебе про духовного отца своего расскажу?

— Давайте сначала я вам расскажу, кто я, и тогда вы решите — разговаривать вам со мной или нет.

— Ты некрещеная, что ль?

— Я журналист.

— Журналист ты… а хоть и журналист. Ты покажи свой ум, журналист. Можешь? — протягивает руку.

— В разговоре могу интеллект показать.

— Ты крест носить будешь, если я подарю? Золотой подарю.

— Простой надену.

— Принесите крест. Да ты послушай меня. Ты не верь тому, что обо мне говорят, что я деньги у людей отбираю. Мне ничего не нужно. Ты знаешь, сколько у меня сирот тут живет? А калек? Сколько онкологических больных? Коров у меня пятьдесят. А так я и за требы плату не увеличиваю. Да ты послушай. Я прощен был. Ты видела, что я — на войне с бесами. И я уже давно эту войну веду.

Отец Сергий поворачивается лицом к собравшимся, улыбаясь, говорит со мной долго. Так проходит время, очередь растет. Получившие отпущение грехов не уходят, а напирают сзади.

— Покажите ей подземный храм и все, что она попросит, — в конце говорит отец Сергий монахиням.

И царь тот — не Путин

Гулко стучат ступени подземного храма, куда спускаются трудник Андрей и монахиня. Храм царской семьи — на два этажа ниже земли. В нем пустынно, в вазах мерзнут живые цветы, а иконы, изображающие Николая Второго, царицу и детей, написаны самими монахинями.

— Отец Сергий очень любит царскую семью и чтит подвиг царя, — говорит монахиня.

— За счет царя мы еще и живем, — глухо вторит ей крепкий Андрей, и их голоса эхом разносятся по пустому холодному храму.

— Почему вы так говорите? — спрашиваю их.

— Царь был глубоко верующим человеком, который любил свою Россию, — добавляет монахиня.

— Если бы он еще несколько лет продержался, — вставляет трудник, — то у России было бы мировое господство. Но его убили… А детей зачем нужно было убивать?

Под мелким дождем Андрей провожает меня к выходу, и я жду машину в тесном вагончике ворот. В ней греются еще трое трудников. Стоит мне завести осторожный разговор о «Матильде», как мужчины начинают говорить разом.

— Да царь со своей царицей жили, как два лебедя, — говорит один — молодой, темный, постоянно поглядывающий в маленькое окошко. А за ним уже ночь, где-то горит фонарь, и со всех сторон сосны. — Царь императрицу увидел и полюбил, когда ему всего пять лет было. А с этой Кшесинской у него ничего быть не могло! Вы откуда знаете, что было? Свечку, что ли, держали? Кшесинская, если на то пошло, когда замуж вышла, девственницей была!

— А вы, значит, свечку держали, да? — спрашиваю его.

Он умолкает, не знает, что сказать. Трудники смеются.

— Еще такой у меня вопрос, — говорю. — Вот вы говорите, что любите царя. Но любовью небезусловной. Вы не принимаете такого царя, который в молодости мог полюбить балерину. Так в ком проблема — в нем или в вас?

— Вы хотите узнать мою историю? — вместо ответа запальчиво спрашивает один, задавливая смешком трагизм, звучащий в голосе. — Засвистел я сильно, так, что гуси уже в голове крыльями хлопали. Весь был на излетах…

Он рассказывает о наркотиках, о вере, о евреях, которые всем мешают жить. Мужчины слушают его, понурив головы, кивают.

— Скажите, это отец Сергий вас такому учит? — спрашиваю его. — Это он вам говорит, что евреи — плохие?

— Не, — мотает головой Андрей. — Он, наоборот, говорит почти как вы, что нет плохих народов, есть только грехи у людей. Мы это в интернете читаем, и вам можем подсказать, где про евреев и про царя правильные вещи почитать.

Перебивая друг друга, они убеждают меня — царь грядет. И царь тот — не Путин. Но он уже есть, просто сам того не знает, что он — царь. Он скоро придет и станет образцом семейных отношений, каковым и являлся невинно убиенный Николай — недостижимым, но данным для подражания самим Господом Богом. Дождь мягко тарабанит в темное окно и как будто просит: «Впустите, впустите»; как будто царь уже пришел и зовет отворить ему, впустить из холода в бедную тесноту вагончика, где собравшиеся мужчины с грустными глазами и тяжелой судьбой взахлеб мечтают о наступлении монархии, а вместе с ней — о социальной справедливости.

Отец Сергий: «Ты не верь тому, что обо мне говорят»

По русским понятиям

— Как бы тебе сказать… — бизнесмен Олег обнимает ладонями руль стоящего внедорожника и смотрит сквозь лобовое стекло на мерцающие огни современного Екатеринбурга — города, в котором почти сто лет назад была расстреляна царская семья. — Не хочется проводить исторических аналогий, но и не хочется, чтобы все эти черносотенные зайки бодро-весело сейчас повылазили, как в 1905-м. И сто лет назад, как сейчас, говорили, что мы живем в безыдейном обществе, правители воруют, на народ не обращают внимания… Опора на церковь и тогда ничего не дала. Очень похожая ситуация сейчас — нет никакой идеи, есть только пузырь, пустота. В девяностые годы ее заполнили бандиты, люди лихие, и сказали: «Вот пришло наше время». А сегодня эта пустота заполняется вот такими экзальтированными товарищами, как Поклонская. Сначала она выходила вся такая милая и анекдотическая с иконой Николая, а потом оказалось, что у нее приверженцы есть. Потому что народу некуда больше кидаться — либо водку пить, либо идти что-то крушить! Крушить — я думаю, к этому дело и идет. У нас поговаривают, что разные людишки этим делом собираются воспользоваться. Обидно, что снова на самом низменном играют. Вот есть пузырь, и кто успел, тот в него впрыгнул. Без разницы кто — хоть царь, хоть бог Кузя, хоть Поклонская в виде бога Кузи. И меня, как обывателя маловерующего, более всего возмущает это кощунство царебожия. Они ведь так понимают, что миссия и Христос — это наш уважаемый Николай Второй. Понятно, что все это схлынет. Но каким молохом это может по людям пройтись, вот о чем разговор… Знаешь, в девяностые был у меня разговор с одним из иерархов церкви. Помню, я говорю ему: «Отец, почему же так происходит? Ничего не осталось — ни страны, которая была, ни партии ведущей, ни комсомола, ни пионерии, ни чекистов. Только церковь осталась, к которой и сейчас многие готовы прислониться. Вся Россия лежит, страна лежит, вера лежит. Люди маются, не знают, куда им кинуться. Так поднимите Россию, соберите — и вперед! Ну не будет больше у церкви никогда такого благодатного варианта». А он отвечает мне: «С чего ты взял, что мы в церкви вообще из другого теста сделаны? Мы тоже лежим вместе с Россией». «Да вы уж, отец, приподнимитесь как-нибудь! — говорю. — Другие вы! Другие!» «Другие? — отвечает. — Так вы нас семьдесят лет душили, душили… Не-е-ет, не другие мы, а такие же, как вы, только, может, еще больше вас запуганные».

А отец Сергий — фигура сильная. И сильнее его делает даже тот факт, что он отсидел, испытал и раскаялся. Это все очень по-русски — и очень серьезно. Я никогда не слышал, чтобы он позволял выдавать себя за мессию. Он очень четко знает свой уровень.

— Вы думаете, он переродился с тех пор, как был своим для криминального мира? Что об этом говорят ваши друзья?

— А он не перерождался. Он и в той жизни вел себя очень достойно. Достойно — по русским понятиям.

Ганина яма

То место, где сейчас стоит женский монастырь иконы Божьей Матери «Спорительницы хлебов», построенный отцом Сергием, раньше был скитом мужского монастыря Святых Царственных Страстотерпцев в Ганиной Яме. В ней, бывшей когда-то железным рудником, как считается, были захоронены тела царской семьи сразу после расстрела. Но уже на следующую ночь их как будто вынули и перезахоронили в другом месте. В 90-е то место якобы отыскали, оставшееся от тел вынули и признали мощами царских страстотерпцев. Сегодня над ними проводят повторную экспертизу, чтобы опровергнуть или подтвердить слухи о неподлинности этих костей. А такие разговоры с разной степенью интенсивности ведутся еще со времен канонизации царской семьи. Выход фильма «Матильда» и борьба против него усилили толки, открыв им второе дыхание.

Сегодня яма обнесена деревянным настилом, окружена комплексом храмов, тут и там суетятся до самого вечера паломники и туристы. Неглубокое дно ямы затянуто зеленой травой, а сто лет назад, говорят, в ней было пять саженей и семь вершков, и еще на аршин стояла ледяная вода. И убивавшие царскую семью будто бы рассказывали потом, что за ночь вода подморозила царские тела; когда их достали на другой день, чтобы перепрятать, те лежали разрумянившиеся и словно живые. В такой воде они якобы могли пролежать не тлея еще долго — до пришествия белых, которые прорывались в то время к Екатеринбургу, и тогда царская семья была бы обретена в виде мощей, которых большевики боялись разве что чуть меньше, чем живых наследников российского престола. В девяностых боялась мощей и Русская православная церковь, по всей видимости, прозорливо предвосхищая способные вызреть в русских головах ожидания пришествия царя, несущего сказочную справедливость, которой в стране отродясь не бывало — ни при царях, ни после них. Вокруг ямы растут холодные лилии, и одна из них уже пала на землю, став жертвой осенних заморозков.

Отец Иов — крупный, с огненной рыжиной в бороде, прохаживается возле ямы.

— Говорят, вы цветы любите, — обращаюсь к нему.

— А я больше деревья люблю, — поворачивает он ко мне разрумянившееся от холода лицо. — С них хоть плод какой-нибудь можно сорвать.

— С березы-то не сорвешь.

— А я кедры посадил. Они маленькие еще, а как шишки пойдут, так мы и соберем, значит, плоды. Не мы, так другие будут собирать… Глядишь, и о батюшке Иове вспомнят. А лилии эти цветочницы посадили по нашему благословению ко царским дням. В знак целомудренности тех, кто здесь… эхе-хе, был не умерщвлен, но телесами уничтожен. Царские-то страстотерпцы были непорочны в своих помыслах — детки, по крайней мере. Написано, что батюшка Афанасий их исповедовал и говорил, что в душах их нет такой грязи, как у их сверстников.

— Какая же грязь была в душе у их сверстников, а? Отец Иов?

— Ну так из таких слоев они были, из нищих, из спившихся… Оттуда и грязь.

— Разве это вина маленького ребенка — в том, что его родители обнищали и им накормить его нечем? Может, с царя надо было за это спрашивать?

— Так при Николае совершенствования разные были. И школы открывались, и институты.

— Если бы все было столь радужно, как вы описываете, то и революции бы не произошло. Да, маленькие голодные дети, придя к вам на исповедь, в отличие от царевича, не станут рассказывать о том, как птичка на ветке чирикала и душа от этого умилялась… — говорю я, и в этот момент из ямы, где были найдены фаланги пальцев, предположительно императрицы, челюсть доктора Боткина и разные фрагменты, начинает заливисто чирикать птичка.

— Бедные детки не виноваты! — спохватывается отец Иов. — Они одно воспитание получили. А царевич — другое! Царские дети во время войны за ранеными ходили.

— Ну, может, Николаю не надо было в войну ввязываться, чтоб и раненых не было?

— Матушка моя родная! Да ты так и про батюшку Путина начнешь говорить!

— Просто объясните мне, почему церковь предпочитает богатого мальчика бедному?

— Никогда такого в церкви не было, отродясь. Однако, матушка моя родная, вопросы ты странные задаешь. Вот когда человек говорит: «Я спасу мир. Я накормлю людей» — он никогда никого не спасет и не накормит.

— Иисус так говорил — и накормил.

— А чем?

— Хлебами.

— Вот и искали его потом, чтоб насытиться. Но он не того от людей ждал… А так-то мы каждый день по несколько раз молимся святым царским страстотерпцам. Призываем их в помощь, чтобы не допустить некоего следующего раза такого. Революции какой, никакой. Всяко может быть. А чтоб такого не допустить, надо, чтоб человек с Богом был и любил не только себя, но и людей. Потому что если не любишь людей, то и Бога не любишь, а Бога не любишь, значит, и людей не сможешь полюбить. Вот видите, какая штука-то странная.

— Отец Иов, но, может, и царевича за то и надо любить, что в последние минуты жизни он так страдал, что превратился в обычного маленького мальчика? И через это всех бедных маленьких мальчиков можно пожалеть?

— А и девочек тоже! Так-то и царь, и раб одним миром мазаны, если они крещеные. Будучи богатым, трудно остаться человеком. Но и будучи бедным, трудно не впасть в разбойники всякие.

— А вы себя помните маленьким мальчиком?

— Да я и сейчас не старенький еще. Я тутошний. Из Екатеринбургу. Когда обижался маленьким, дулся, бабушка подходила ко мне и говорила: «Мы ж с тобой как рыбка с водой. Куда ты, туда и я». Это значило, что надо мириться и больше не дуться! А так-то все земля. И человек — уже земля. Земля — все, что тлеет. Вот закопать человека, когда час его придет, — а через десять лет уже и не понять, земля это иль человек.

Кедров отец Иов посадил одиннадцать — по числу членов царской семьи. Кто-то говорит, что царские останки тут были разметаны по всей земле. А если так, то сегодня та семья и есть земля и кедры. И лилии, подбитые морозом.

«Царь Иудейский». Скульптура Иисуса Христа на территории монастыря

Потрудиться хотим

Игуменья стоит на площадке между храмами, повернувшись спиной к ветру. Утром я звонила в епархию и просила предупредить мать Варвару о том, что человек, которому отец Сергий разрешил увидеть калек с сиротами, и журналист, которому она отказала в посещении накануне, — одно лицо.

— Давайте так, — поворачивается она, — никаких записывающих устройств. Вот что запомните, то запомните. А мы не хотим, чтобы про монастырь писали. Сейчас пишут журналисты об отце Сергии разное, и каждый раз тем делают нам больно. Понимаете? Нам больно. А он добрый, он хороший. Он о других раньше побеспокоится, чем о самом себе.

К ней приближается пожилая женщина, ведя за руки двух маленьких девочек.

— Матушка, потрудиться хотим, — виновато говорит она, — а то сидим без дела.

— Куда вам еще трудиться? — спрашивает ее настоятельница. — Отдыхайте.

Когда те отходят, настоятельница дает понять — семья оказалась в тяжелых обстоятельствах и была принята на жизнь в монастыре. Размашистыми шагами она направляется в медицинский корпус, по пути благословляя встреченных взрослых и детей. Возле лестницы, ведущей в белый корпус, с коляски соскакивает калека и встает перед ней, склонив голову и сложив для благословения руки. У него до колен ампутированы ноги.

— Миша, а, Миш, а ты вот расскажи, как к нам попал, — обращается к нему настоятельница.

— Так выпил, упал в снег, отморозил ноги. Хорошие люди полузнакомые привезли в монастырь. Сказали, тут батюшка принимает всех без исключения. Я думал, он сейчас, как везде, начнет документы спрашивать, а он вышел, посмотрел на меня и говорит — «Протезы если тебе сделаем, пить не будешь? Ну живи тут, молись». И вот я уже двенадцать лет тут живу, молюсь, сапожничаю, валенки подбиваю. Много у меня было знакомых, которые просто подснежниками по весне всплывали. А меня Бог сюда привел. Простите, что рассказал нескладно, негладко, но как есть.

— А правда ли, что отец Сергий прозорлив? — окликаю настоятельницу, спешащую по лестнице.

— Он такого о себе никогда не говорит, — отвечает она, — и мы такого о нем никогда не говорим. У нас эта тема не обсуждается и не объясняется. А то, что его молитва силу имеет, это я видела.

Машина времени

Медицинский корпус открывается отделением с дорогим медицинским оборудованием. По коридору деловито ходят монахини-медсестры. На койках в палатах сидят безрукие, безногие калеки с одутловатыми от прежнего алкоголя и мороза лицами. Настоятельница, обернувшись от одной из дверей, говорит, что калек просто подбрасывают на территорию монастыря.

— А однажды я сидела на крылечке. Подходит женщина беременная и мать свою ведет. Говорит: «Возьмите ее. Она уже не соображает и мужа моего раздражает». Я встала и говорю: «Мы-то возьмем. Да только вам же скоро родить. Ваш ребенок с вами так же поступит, как вы со своей матерью». Она оставила мать и ушла… а вот скажи, скажи, — заходит она в палату еще одного калеки. — Говорят, отец Сергий очень злой человек!

— Спаси Господи, — отмахивается тот.

В палате, где престарелые монахини, сидя и лежа на кроватях, читают молитвы, она подходит к бледной схимонахине, лежащей пластом.

— Матушка Ксения, — настоятельница гладит ее прижатую к груди шершавую руку. — Ты такая хорошая у нас.

— А чего? — скрипуче спрашивает та. — На улице я сейчас была.

— Опять в храм сбегала?!

— А то! Все ушли, и я ушла. Перехитрила всех. И хорошо мне.

— А сколько тебе лет, скажи.

— Семьдесят три мне, — отрезает схимонахиня.

— Девяносто два ей, — шепчет настоятельница, выйдя в коридор, оставив старушек за дверью шуршать молитвенниками и нитяными четками. Те, кажется, позабыли все кроме слов молитв и теперь плачут над некоторыми строчками по одной им ведомой причине.

— Господи Иисусе, — несется старческое из-за двери, — сохрани и помилуй всех православных христиан, кто в армии служит, кто в пути идет…

— Она всегда свой возраст по-женски преуменьшает, — смеется настоятельница. — У нее язык шукшинский. И одной руки нет. Муж когда-то напился и выстрелил в нее из дробовика. А у нее ребенок на руках был, она ребенка прикрыла. Теперь о муже говорит: «Хороший был человек. Не к ночи будь помянут».

В другом коридоре открывает двери в комнаты, где спят маленькие дети, и шепчет:

— Служба опеки нам передает отказников — больных и неговорящих. «Может, такого возьмете?» — спрашивают — «А может, и такого?». У нас они расцветают.

Следующие коридоры — школьные. Дети послушников и отказники, родившиеся в тюрьмах, дети наркоманов, умерших в монастыре, получают семейное образование (форма образования в РФ, предусматривающая изучение общеобразовательной программы вне школы. — «РР»). В одном из классов урок ведет молодой монах с печальными темными глазами. Он сидит в инвалидной коляске. По словам игуменьи, до аварии, в которой он повредил позвоночник, получил очень хорошее образование.

Она быстрым шагом пересекает коридор и оказывается в учительской.

— Скажи, сколько ты языков знаешь? — задает вопрос одной из трех монахинь, сидящих за столом.

— Я в миру работала в институте международных связей заместителем декана лингвистического факультета, — поднимается та. — Но так получилось, что…

Она рассказывает о раке груди, о муже, который ее бросил, заканчивая теми же словами, которыми завершали свои истории калеки, дальнобойщики и безработные из медицинского корпуса: «Я приехала к батюшке, и он меня оставил».

— Говорит ли отец Сергий, что надо восстанавливать монархический строй? — спрашиваю настоятельницу, когда мы оказываемся на улице, а из колонок уже звучит женская молитва.

— Не говорит.

— А что он говорит?

— Он говорит: «Встанем и помолимся! Встанем и покаемся!» А вы думаете, кого у нас тут в монастыре больше почитают? Ее, — она показывает пальцем на большую икону Божьей Матери, написанную на внешней стороне храма с цветными маковками. — Когда-то мы стояли на этом самом месте, еще ничего тут не было, и мечтали о том, чтобы монастырь стал обителью милосердия… А батюшка мне как-то говорит: «Да ты посмотри на вещь духовно!» Я говорю: «Как это, батюшка, духовно?» «Из человеческих отношений перейди в план промысла Божьего». «Откуда ж мне знать промысел Божий? Не умею я. Не дано мне. Не очищена ни мозгами, ни душой». «Так встань и помолись! И покайся! Покайся!» Если каждый человек будет нести любовь… Ну вот посмотрите на них и на Мишу. Люди приходят туда, где тепло и любовь. Ты врач, так будь святым врачом! Монах — так будь святым монахом! Неси любовь — и все! Батюшка зажигает свечку и говорит: «А вот если две свечки зажечь? а если три? а если больше? Смотрите, сколько света! Разнесите его по домам. И не будет зла». Вот и все. Господи, вразуми меня правильно объяснить… Вот когда начинают отцу Сергию говорить: «Батюшка, вы столько храмов построили», он отвечает: «Не я. Не я, а Господь! Я просто тружусь. Я — рабочая лошадка. Я, может, еще грешнее всех вас. Но я каюсь. Я плачу. Плачу над собой».

Она рассказывает историю про отца Сергия, которую просит не записывать и читателю не передавать. В конце истории одна богомолка встает и плачет вслух такими словами: «Сколько я ходила по России от монастыря к монастырю пешком, а такого не видела, чтоб о замерзших ногах другого человека пеклись больше, чем о своих собственных». И кажется, что говорит это не женщина из нынешних времен — как будто не было ХХ века, а отец Сергий Толстого и герои Достоевского рядом с нами.

Женская молитва течет по дорожке, петляет по соснам и красным осинам, в сторону трассы, расщепляясь в осеннем дне вместе с дождем, который скоро пойдет и над монастырем, и над городом, пережившим расстрел царской семьи. По дорожке все новые прихожане спешат попасть к старцу, задать свой вопрос и получить его ответ по понятиям — русским, уцелевшим после крушения монархии, низвержения церкви, распада Союза и прочих событий, надувших идеологические пузыри. Звонит отец Сергий, чтобы через настоятельницу передать несколько слов: «Покаяние — путь божественной любви».

Фотографии: скриншот из фильма «Блаженны миротворцы»/ Аввакумов Алексей/youtube.com; Валерий Сергеев/Фотобанк Лори; скриншот из фильма «Духовник»/ Аввакумов Алексей/youtube.com

Авторизуйтесь, чтобы продолжить чтение. Это быстро и бесплатно.

Регистрируясь, я принимаю условия использования

Рекомендуемые статьи

Ласточка с весною Ласточка с весною

Дом Lalique в этом году отмечает 130-летний юбилей

AD
Нелишняя копеечка Нелишняя копеечка

Как улучшить свое материальное положение?

Лиза
Жанна Моро. Профиль королевы Жанна Моро. Профиль королевы

Когда ей было пять лет, она поняла, что окружающий мир ей не слишком подходит

СНОБ
А дверь найдёте сами А дверь найдёте сами

Самые скандальные увольнения в игровой индустрии

Игромания
Золото Альбертины Золото Альбертины

Интервью с директором венского музея Альбертина

СНОБ
Положение обязывает Положение обязывает

Беременность не повод забывать о красоте

Cosmopolitan
Millenials Millenials

Кино, искусство, модная индустрия, да и зубастый медиамир стремительно молодеют

L’Officiel
Тюльпаномания Тюльпаномания

Первый настоящий биржевой кризис оказался связан с необычным товаром

Дилетант
Химия и жизнь Химия и жизнь

Как нравиться себе даже во время химиотерапии?

Glamour
Интервью Интервью

Владимир Мединский

SNC
Как полюбить уборку: 3 новых способа Как полюбить уборку: 3 новых способа

Создавая чистоту и поддерживая уют, мы самосовершенствуемся и упорядочиваем мысли в голове, утверждают психологи. Но как сделать это занятие приятным?

Psychologies
Peugeot 3008 Peugeot 3008

Во что в итоге вылились все фокусы 3008-го со временем

АвтоМир
Письма счастья Письма счастья

Письменные медитации

Yoga Journal
Smart Brabus Fortwo Smart Brabus Fortwo

Веселый и динамичный, но не убийственный

Quattroruote
Серые схемы Серые схемы

Оформленный в серо-зеленых тонах гостевой домик в Подмосковье

AD
Вся жизнь впереди Вся жизнь впереди

Отрывки из новой биографии самого старого наследника английского престола

Tatler
Теория малых дел Теория малых дел

Не слишком ли сильно стараются родители, стараясь занять ребенка?

Добрые советы
Камера хранения Камера хранения

Память преподносит нам множество сюрпризов. Как это все работает?

Добрые советы
В погоне за брендом: недетские страсти В погоне за брендом: недетские страсти

Ребенок копирует любимого героя из известного мультика. Насколько это опасно?

Лиза
Сельская аристократия Сельская аристократия

Оба участника не растеряли качеств, которые отличали премиальные универсалы

Quattroruote
Арабский пир Арабский пир

Аллах дал дубайцам жалкий лимон, а они приготовили из него гастрономический сет

GEO
Мнение Мнение

Юлия Пош о стариках на хайпе

SNC
Большой брат Большой брат

Симпатичный актер снова сыграл бога Тора

GQ
В пику опере В пику опере

«Сноб» встретился с режиссером первой оперы-променада «Пиковая дама»

СНОБ
Учиться радости у детей солнца Учиться радости у детей солнца

Как в службе «Милосердие» различают чудо и просто хорошую работу

Русский репортер
Большая энциклопедия джентльмена. Том XVII Большая энциклопедия джентльмена. Том XVII

Гид для тех, кто не зарекается от тюрьмы, но все же не намерен туда попадать

GQ
С видами на Кремль С видами на Кремль

Ксения Собчак — яркая, спорная и оттого интересная ролевая модель для девушек

Glamour
Лолита: Кто не работает, тот не встречается Лолита: Кто не работает, тот не встречается

Певица Лолита без комплексов и в жизни и на сцене

Лиза
Династия Династия

Три поколения коммунистических монархов Ким

GALA Биография
Ай, болит! Ай, болит!

Ольга Севастьянова расспросила солиста Hurts Тео Хатчкрафта о счастье и любви

Cosmopolitan
Открыть в приложении