Кадры рожают все
Для любого государства люди – это ресурс: налогоплательщики, работники и солдаты. Веками власть пыталась управлять рождаемостью, применяя то драконовские запреты, то материальную стимуляцию. Но в итоге мы все равно получаем стареющие страны и социальные гетто: человеческое размножение плохо поддается регулированию через декреты, зато отлично реагирует на уверенность в завтрашнем дне.
Левиафан хочет кушать
Для любой государственной системы, от древнего Рима до современной технократии, гражданин – это прежде всего эдакая двуногая батарейка, единица налогооблагаемой базы и, в случае чего, носитель винтовки и из нее же стрелок. Еще император Октавиан Август, обеспокоенный тем, что римская знать предпочитает предаваться гедонизму, а не размножению, ввел закон Папия – Поппея, ограничивавший в правах холостяков и бездетных. Империи были нужны легионеры, чтобы захватывать новые провинции, и администраторы, чтобы ими управлять. С тех пор прошло две тысячи лет, методы изменились, но суть осталась прежней: когда государству не хватает солдат и работников, оно начинает заглядывать к подданным в спальню. И в этом нет ничего фундаментально плохого, ведь для всех нас важно сохранить для последующих поколений великую культуру, к которой мы принадлежим.
Когда заходит речь о демографических экспериментах государств, сразу вспоминают Китай. Во-первых, потому что это было не так давно, а во-вторых, потому что имело огромный масштаб. Товарищ Мао Цзэдун искренне полагал, что многомиллионная масса китайцев – это чудо-оружие, против которого бессилен любой империализм. Кто-то из французов – то ли Вольтер, то ли Наполеон – однажды сказал, что Бог на стороне больших батальонов. Мао был атеистом и ни в каких богов не верил – ни в христианских, ни в традиционных китайских, – но принцип этот разделял всецело. Он прекрасно помнил, как миллион китайских «добровольцев» (в реальности – действующих военных) переломили ход Корейской войны и позволили отбросить южан и американцев обратно за 38-ю параллель. «Чем больше людей, тем мы сильнее», – провозглашал Мао, и Китай послушно рожал, удваивая население вопреки голоду и нищете. И это не фигура речи: если в 1949 году, когда коммунисты взяли власть, в Китае население насчитывало около 540 миллионов человек, то к моменту смерти Мао в 1976 году эта цифра взлетела до 930 миллионов. Почти миллиард.
Великий кормчий рассуждал, что атомная война нестрашна, ведь даже если половина китайцев погибнет, останется еще 300–400 миллионов, чтобы построить социализм на радиоактивных руинах. Даже во время «Большого скачка» (1958–1962), когда безумные аграрные эксперименты и истребление воробьев привели к повальному голоду, унесшему, по разным оценкам, от 15 до 45 миллионов жизней, рождаемость лишь на короткое время просела, чтобы потом рвануть вверх с новой силой. В 1960-е годы средняя китаянка рожала по шесть детей – партия требовала солдат и рабочих, и женщины выполняли план. Ученых вроде Ма Иньчу, осмеливавшихся говорить, что столько ртов страна не прокормит, объявляли врагами народа и затыкали.
Китайский подход к демографии сменился только после смерти Мао. В 1979 году была запущена демографическая программа «Одна семья – один ребенок». В ход пошло все: от гигантских штрафов, прозванных «платой за социальное обслуживание», до принудительных абортов на поздних сроках и стерилизации. Партия отчиталась о предотвращении 400 миллионов рождений, не понимая, что закладывает под фундамент страны демографическую бомбу замедленного действия.
Сегодня Пекин пожинает плоды того, что посеял полвека назад. Китай стремительно стареет, из-за чего замедляется и его экономический рост. Работоспособной молодежи мало, зато пенсионеров – полно. Теперь компартия отчаянно пытается сдать назад. В 2016 году разрешили двоих детей, в 2021-м – троих, а с 2025 года были введены прямые денежные субсидии. Например, семьям обещают выплачивать по 3600 юаней (около 500 долларов) в год на ребенка до трех лет. Сумма, откровенно говоря, смехотворная на фоне стоимости жизни в Шанхае или Пекине, и эффект от нее вряд ли будет заметным. Современный городской житель, зажатый в тиски ипотеки и карьерной гонки, зачастую просто «не тянет» детей. Это крестьянину ребенок был нужен как помощник в поле уже лет с пяти, а для урбанизированного китайца малыш – это «черная дыра», поглощающая деньги без какой-либо гарантии в будущем.