Путь к Олимпу
Особый вгляд Вадима Верника
Альбина Шагимуратова — звезда оперной сцены мирового уровня. Она пела во всех самых лучших и престижных театрах. Ла Скала, Венская опера, Гранд-опера в Париже… Сегодня она прима Мариинского театра, это ее второй дом и творческая крепость. О том, как непросто Альбина шла к своей цели и как в результате добилась триумфальных побед, — в нашем искреннем разговоре.
Ну что, Альбиночка, дорогая, я рад, что у нас есть с тобой возможность пообщаться, потому что я тебя не раз слышал и на сцене, и в записи. У тебя всё складывается, по-моему, замечательно. Вот какие последние ангажементы, что ждет впереди? Как сейчас всё происходит?
Всё очень хорошо. Недавно вернулась из Казани, где мы праздновали 60-летие симфонического оркестра Республики Татарстан. Это большой юбилей с участием Раиса Республики Татарстан и премьер-министра. Главный дирижер Александр Сладковский пригласил меня принять участие, так как я являюсь народной артисткой Татарстана. Вот такое национальное большое событие.
Красивое событие. А в театре что происходит?
В Мариинском театре я очень хотела участвовать в постановке Россини «Вильгельм Телль», но, к сожалению, не сложилось по срокам. В ноябре будет новая постановка оперы Верди «Травиата» в Уфимском театре оперы и балета, меня пригласил Аскар Абдразаков, художественный руководитель театра. Совершенно новый спектакль, новый продакшен. «Травиата», которую я последние годы совсем не исполняла, но благодаря Аскару буду сейчас вспоминать.
Но все-таки родной дом — Мариинский театр?
Конечно. Мариинский театр. 22 октября — мой сольный концерт вместе с оркестром театра, дирижер — Кристиан Кнапп. Впервые мой сольный концерт в концертном зале Мариинского театра с оркестром.
Прекрасно. На самом деле у тебя много ярких театральных событий и в Москве, и в Питере, были замечательные ангажементы и в Зальцбурге, в Ла Скала. Но вот парадокс, который мне до сих пор интересен. Тебе, общепризнанной певице, многие профессионалы говорили, что у тебя нет голоса, что это не твоя история, не надо тебе заниматься оперным пением. Понятно, что это дела давно минувших дней, но я хочу нашим читателям напомнить, как это было, потому что это случай редкий. Мне кажется, если у оперной певицы голос есть, то это очевидно: он либо есть, либо его нет. Это не то что вот на две трети есть, на одну треть нет. Это же на весах никак не взвесишь.
Вообще на самом деле оперу я открыла для себя достаточно поздно. И хоть и слушала по радио в Ташкенте Марию Каллас, но то, что я могу стать оперной певицей, это, конечно, пришло в мою жизнь гораздо позже.
Когда?
В 19-20 лет.
Это поздно.
Поздно. Музыкальное училище я окончила как дирижер-хоровик. Я поступила в Казанскую консерваторию также на дирижерско-хоровой факультет. У меня был свой детский хор, и я себя мыслила руководителем хора. Я полюбила сольфеджио, полюбила хор. Иногда выступала сольно с хором... Вот в один из таких концертов в зале был народный артист Татарстана Хайдар Бигичев. Он был ведущим солистом Театра оперы и балета имени Мусы Джалиля. И вот тогда он сказал: «А почему ты в хоре поешь? Тебе надо заниматься оперой». Эти слова я как-то не восприняла всерьез, если честно. И вторая моя встреча с ним была на улице, когда я шла домой вместе с папой. Он спросил папу: «Чем занимается твоя дочь?» — «Поет в хоре, учится». — «Как же так? Я же сказал, что она должна петь в опере. Вот поверь мне, она будет петь в Ла Скала». Через месяц этот человек умер. Скоропостижно. В возрасте 49 лет. И всё. Мы задумались. Папа стал организовывать мне разные прослушивания в Казани. И люди действительно говорили: да, есть голос, и можно развиваться, давайте. И я параллельно для себя факультативно занималась, разучивала оперные арии. А потом уже поняла, что совмещение хорового пения и оперного невозможно и необходимо сделать выбор. Я выбрала оперное пение. Но при этом приняла решение уехать из Казани и попробовать свои силы в Москве.
В консерватории.
Да.
И вот здесь начинается самое интересное.
Да. (Смеется.)
Потому что всё до этого в твоей жизни было дважды два четыре. А я вот люблю, когда дважды два пять. И твоя жизнь тоже так складывалась. Всё, что ты говорила, это интересно, но очень предсказуемо. А вот что было дальше?
Я не поступила в консерваторию в первый раз. Мне сказали, что у меня нет голоса.
А вот каково это? Тебе опытнейший певец говорит, что голос есть, нужно пробовать, нужно заниматься оперным искусством, а профессора Московской консерватории, самые главные специалисты в этой области, говорят: «Девушка, у вас нет голоса».
Вадим, дорогой, пусть это останется на их совести.
Пусть. Ну а какое ощущение у юной девушки? Понятно, это дела минувших дней, но все-таки это очень интересно, это даже полезно для тех, кто поступает. Как верить в себя — или не верить в себя.
Рядом со мной были родители, которые меня поддерживали.
А ты-то сама?
Я подумала: ну как же так, я ведь в хоре пою, значит, голос-то хоть какой-то мало-мальский есть.
Для хора подходит. А вот сольно петь…
Вадим, я же так напрямую с профессорами не общалась.
Ну да. Я имею в виду внутренний диалог с ними.
Внутренний диалог — сопротивление. Сопротивление и несогласие, конечно.
Но растерянность была хоть какая-то?
Была, конечно. Вначале. Первый месяц — растерянность, непонимание, а потом — нет, надо все-таки еще раз попробовать. А вдруг? Второй раз.
И что для этого дела?
Готовилась, занималась.
С педагогом или как это было?
С педагогом. И педагог был, и в консерватории тоже.
А ты училась в консерватории в Казани в этот момент?
Да, я возвращалась, продолжала учиться. На дирижерско-хоровом. И параллельно занималась оперным вокалом. Пыталась совмещать. Было, конечно, тяжело, даже физически. Но весной уже снова заговорила о том, чтобы попробовать свои силы в Москве еще раз, поехать на вступительные экзамены в июне. Папа отвез меня опять. И опять промах.
Опять говорят, что нет голоса.
Да.
А говорят те же самые, кто был в предыдущий год? Те же педагоги и профессора?
Да.
Какой ужас! Это прямо день сурка, Альбин.
Но потом, вы знаете, я поняла, что вообще в музыке всё очень субъективно и объективности мало. Поняла спустя годы, десятилетия.
Ну а они узнали ту девушку, которая в прошлом году к ним приезжала?
Конечно.
И что они сказали: «Зачем вы приехали к нам опять? Мы же вам свой вердикт вынесли»?
Да, да.
Правда? Серьезно? Так и было?
Да.
Кошмар! И что ты им ответила?
Ну что я могу ответить? Молчала. Я хочу учиться, да. Но в ответ: мест нет, всё занято.
Занято теми, кто лучше, перспективнее вас, у кого есть голос, да?
Да. Вернулась. И опять, несмотря ни на что, третий раз попыталась. Но опять ничего не получилось.
Это вообще потрясающе. А откуда силы? Я знаю, что папа — адвокат, да? Он юрист?
Судья был. На тот момент уже был федеральный судья.
И он тебе говорил: «Жизнь, дочка, — это преодоление, это борьба», да?
Да. И когда у меня столько раз не получалось, я его даже спросила: может, мне на юридический пойти? Он отговаривал: «Нет, ни за что ты не пойдешь в юристы».
А почему?
Считал, что это сложнейшее. Он уже говорил как бы с позиции судьи.
Или он верил в то, что голос есть и нужно развиваться в этом направлении, все-таки пробовать?
Да! Он всегда хотел, чтобы его дочери были музыкантами. Поэтому в 5 лет он отдал меня в музыкальную школу, целенаправленно готовил в пианистки. Пианистки не получилось, дирижера-хоровика не получилось, а вот оперная артистка получилась.
А знаешь, это поразительно вообще. Папа мечтал, что дочка будет музыкантом. С пианисткой не получилось, с хоровиком не получилось, да и с оперным вокалом что-то не получается. Я имею в виду на тот момент. Это же не день, не два, а год, второй, третий... Вот на третий год опять приехала — и те же педагоги, те же профессора. Та же приемная комиссия. И что они говорят? Девушка, вы нас испытываете? Испытываете наше терпение? Или что это было, Альбин?
(Смеется.) Они с папой общались: «Ну бесполезно. Даже не пытайтесь больше. Больше не приезжайте».
А как он к ним проник-то? Это что, отец любого поступающего может так с педагогами общаться?
Ну на улице встретить и поговорить получилось.
Папа ждал, да? А кого он ждал? Кого-то из приемной комиссии?