Большая земля Быстрова
Есть кино, которое не объясняет боль, а аккуратно ставит ее в кадр рядом с морем, ветром и тишиной, и дальше ты уже сам договариваешь с собой. «Большая земля» режиссера Юлии Трофимовой (в кино с 5 марта) — как раз из таких: история возвращения «домой», которая одновременно и спасает, и ломает, и делает вид, что ничего не помнит
Свобода. Одиночество. Счастье. Живая, «нервная» правда: Артём Быстров («Лихие», «Дурак», «Хозяин») — про природу-соавтора, разговор с жизнью через символы, про взросление без инструкций, внутреннюю честность и, в конце концов, про внимание: к себе, к близким, к детям — как единственную вещь, на которой держатся и жизнь, и кино.
Прожил бы ты эту жизнь снова?
Да.
А хотел бы так же, как она сложилась, или в другой роли?
Хотел бы так же, как прожил, только чуть-чуть получше. Исправить там пару моментов. Место для улучшения всегда найдется, для исправления каких-то ошибок. Но если тебе предоставляется шанс прожить еще раз и как бы исправить их, то надо им пользоваться, мне кажется.
Когда ты чувствовал себя счастливым в последний раз?
Что?.. О, господи. Я даже не знаю, как ответить на этот вопрос. Хочется как-то честно ответить, но честно тоже не получается. Можно сказать вот так: может быть, позавчера — спектакль хорошо сыграли, встретились с людьми, приехала режиссер, с которой давно не виделись. И люди, которые сидели в зале, — по глазам было понятно, что куда-то мы там попали.
А свободным?
Свобода... недавно я стал размышлять, что такое свобода. Как вы понимаете фразу: «Свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого»? Это значит, что есть какие-то ограничения, которые не дают абсолютную свободу, но тем не менее у человека есть выбор. Я не очень до конца понимаю, что такое свобода — что мы имеем в виду. Свобода выбора — она всегда есть. Свобода поступков — она всегда есть. Внутренняя свобода... к внутренней свободе человек идет всю сознательную жизнь — и, может быть, придет к ней в конце, а может быть — нет. Я не знаю. Для меня эта территория не очень понятна. Потому что свобода вероисповедания у меня есть. Свобода мысли у меня есть. Свобода выбора есть. А если говорить про какую-то внутреннюю свободу, то, наверное, надо стремиться и стремиться, и работать. Это когда ты никого не боишься. Не боишься сказать свое... даже не мнение — а свое ощущение, свое наблюдение людям. А абсолютная свобода... Знаете, человек, который находится в переходном состоянии от жизни к смерти, — вот, наверное, тогда это можно назвать абсолютной свободой. Когда ты на каких-то других уровнях считываешь реальность, действительность. Поэтому мне кажется: если человек будет абсолютно свободен (и это мои размышления, могу заблуждаться), то ему больше нечего здесь делать. В этой плоскости, в этой реальности, в этом мире.
А когда ты чувствовал себя одиноким?
С этим вообще сложно, потому что специфика нашей профессии подразумевает постоянный контакт и постоянное общение с людьми. Вот дома — жена, дети... родственники. А если говорить про такое глобальное одиночество — то, которое имеется в виду: человек рождается один и умирает тоже один. Следовательно, можно сделать вывод, что из точки А (рождение) в точку Б мы проделываем путь, но начало и финал — ты всё равно наедине с собой. И поэтому если говорить про тотальное внутреннее одиночество — оно, наверное, присутствует всегда. Просто временами ты острее его чувствуешь. Допустим, поругался с женой, у тебя что-то не получается, тебя не понимают коллеги, произошел конфликт — и ты сидишь и чувствуешь себя одиноким. Но, в принципе, это нормальное состояние для человека. У нас могут быть друзья, товарищи, близкие люди, которые помогают. Но с возрастом, с течением времени я понимаю, что у меня настоящих друзей не так много. Если что-то действительно произойдет — какая-то буря или беда, то не так много номеров телефонов, по которым я могу позвонить. Сейчас у меня есть три-четыре человека. Да больше мне и не надо.