Неперерабатываемая пластика
Алексей Каллима: искусство мимикрии
В галерее Ovcharenko с начала марта работает выставка Алексея Каллимы «Сажа и глина». Новая серия создана в резиденции в Сочи. «Сажа и глина — протоэлементы, из которых все сотворено, и то, во что человечество упорно превращает наш райский уголок Вселенной,— говорит сам художник.— Это возврат мерцающих аллегории в пространство правдивой материальности». А вот что Weekend писал о становлении художника ровно три года назад, в марте 2023-го.
Алексей Каллима (р. 1969) прославился картинами из «чеченских» серий, которые на протяжении 2000-х оставались единственным отголоском чеченских войн в современном российском искусстве. Однако со временем выяснилось, что под маской политического радикала скрывался ревнитель вечных пластических ценностей.
«Жест без посредников — самый свободный»
О живописи и рисунке Когда живопись была загнана в угол, мне захотелось ее как-то реактуализировать. В какой-то момент мое рисование стало радикальным жестом — именно в силу немодности рисования, пластического, когда только ленивый не говорил о смерти живописи. В Москве тогда Дубосарский и Виноградов целиком занимали нишу живописи — все остальное было чем угодно, только не живописью. Я к тому времени перепробовал все — перформанс, инсталляцию, компьютер, но все больше убеждался в том, что самый непосредственный жест — это кисточка, краска, уголь.
Даже в инсталляции художник зависим — от бюджета, строителей... Жест без посредников — самый свободный и независимый способ выражения. Но и наиболее элитарный. Сейчас в современное искусство входят люди, далекие от классического изучения пластики,— появился новый язык, которым ты можешь говорить, минуя этот словарь. Рисование, где самая важная составляющая — композиция, как медиум, как некий текст, абстрактное расположение форм, линий и пятен в пространстве,— это наш элитарный язык, которым мы можем говорить.
О чеченской теме Я был на нерве, в теме, все это очень обостренно переживал, следил за новостями, слушал песни Тимура Муцураева (в 2010–2020 годах ряд песен Тимура Муцураева был внесен в список экстремистских материалов.— W). Я понимал, что уехал из самого актуального города на планете Земля. Появился образ, альтер эго — в виде протеста. Я визуализировал образы боевиков, находясь в Москве,— в этом была игра.
После теракта в Беслане у меня произошло отслоение — я больше не мог ассоциировать себя с этими парнями. Я думал, как остаться в теме Чечни и сохранить свои пластические приемы. Сначала был футбол, «Терек—Челси», потом я придумал «Женскую сборную Чечни по прыжкам с парашютом». Это не эволюция образа — это эволюция метода: от актуальной романтики — к утопии, фэнтези.
О городских сюжетах Они возникли из интеллектуальной потребности не быть связанным с каким-то уже найденным жестом, ходом. Это был уход от нарратива и поиск простых, тривиальных вещей, которые для меня говорят об искусстве нечто более важное, чем актуальность. Это был уход от актуальности и возврат к вечным платформам композиции, цвета.
Я все больше убеждаюсь, что происходит подмена: у людей такое представление об искусстве, что это игра идей, фокусов, циничных насмешек.
Но художник призван получать визуальное удовольствие, сопереживая красоту. Как в музыке: мы слушаем Бетховена — и у нас мурашки по телу.
Профайл
Бабочки рода Kallima знамениты своей способностью к мимикрии: сядет на ветку — и ее не отличишь от пожухлого листа. В апреле 2001 года на ярмарку «Арт-Москва» в Центральный дом художника заявилась группа бородатых молодых людей в спортивных костюмах, камуфляже, темных очках и характерных шапочках — светская публика, замечая среди галерейных стендов кружок сидящих на корточках угрюмых молодчиков, нервно вздрагивала: эхо войны, идущей на южных рубежах империи, докатилось до метрополии терактами, публика принимала ряженных чеченцев за настоящих, не догадывалась, что является очевидцем перформанса, устроенного уроженцем Грозного художником Алексеем Каллимой.
Псевдоним Каллима был придуман еще в Чечне в начале 1990-х — изображение бабочки, случайно попавшееся на глаза, подсказало экзотическое имя неопределенной национальной принадлежности. Образ бородатого, стриженного ниаголо человека в вязаной шапочке, похожей на пиэс, сложился уже в Москве начала 2000-х — как реакция на античеченскую истерию, хотя по крови он чеченцем не был. Псевдоним со временем стал фамилией, прописанной в паспорте; образ поначалу приносил немало проблем с милицией.