Трансцензус
Вечером ко мне заявилась Герда. Она не в футболке и джинсах, как ходит обычно, а в сером, чуть прихваченном по талии балахоне, который скрывает фигуру.
Так, всё понятно.
— Я у тебя посижу?
— Да хоть живи, — приветливо отвечаю я.
— Может быть, и поживу пару дней. Но только поживу — более ничего.
— Как скажешь. Если Феб не возражает.
— Феб возражать не будет, — говорит она.
Феб немедленно откликается.
— Конечно, никаких возражений. Напротив. Но я хотел бы рекомендовать…
— Помолчи! — обрывает его Герда.
— Мадам! Я вынужден напомнить…
— Заткнись!
— Понял, — Феб обиженно замолкает.
— Зря ты так, — укоризненно говорю я.
— Лучше завари кофе, — просит Герда.
У меня стандартный гостиничный номер: спальня и кабинет, в прихожей — крохотной закуток, где находятся чайные принадлежности. Мгновенно закипает вода, по комнатам распространяется пряный будоражащий аромат. Кофе у нас натуральный — не синтетический, тем более не из хлореллы. Герда между тем склоняется над моим рабочим столом, вспыхивает в воздухе что-то зелёное, продолговатое и бугорчатое.
— Не смотри, — не оборачиваясь, говорит она. — Я не смотрю.
— Нет, я чувствую, что ты смотришь.
— Волнуешься?
— В основном за Машу. Она хрупкая какая-то, может не выдержать.
— А Шаймира или Эльдар тебя не волнуют?
— Я за всех беспокоюсь. Ты последние новости видел? Сгорела группа Ван Доррена.
Я вздрагиваю.
Пол у меня под ногами не треснул, но покачнулся.
— Тотальная амнезия. Реакция у всех на уровне трёхмесячного младенца.
Вот так сюрприз, особенно перед завтрашним восхождением.
— А что Феб говорит?
— Ничего. Они его заблокировали, чтобы не прерывать трансцензус…
Вместе с Гердой я всматриваюсь в зелёную бугорчатую голограмму, висящую над столом. Она состоит из циферок, интегралов, непонятных значков, чёрточек, загогулин и прочей математической мутотени.
— Что это?
— Это я вчера наконец компактифицировала уравнения Джиллса и Холленберга для циркуляций в застойных зонах. Свернула, придала им обозримую форму.
— Поздравляю!
— Не иронизируй. Я первая, кому это слегка удалось.
— Ну и что теперь с этим делать?
— Кто его знает. Решение всё равно не вырисовывается. Феб считает, что оно, вероятно, наличествует, но даже если использовать всю компьютерную мощность Земли, на поиск его уйдёт примерно тысяча лет. — Она тычет пальцем в выделенные оранжевым цветом хитросплетения голограммы. — Вот тут, тут и тут мы проваливаемся в исчисление бесконечности. Какой-то странный мультипликатор… В математике есть свои эстетические закономерности: правильное решение обычно ещё и красиво выглядит. А у меня сам видишь…
Затем мы вызываем экран и, сидя на двухместном диванчике, смотрим новости. О группе Ван Доррена в них ни слова. Действительно, кому это интересно? Главное событие дня — возобновление сериала «Непознанное». На следующей неделе выходит долгожданный пятьдесят первый сезон. Далее идёт показ мод на фестивале в Милане: что-то цветное, полупрозрачное, еле прикрывающее женские и мужские тела. Впрочем, сами тела, как мне кажется, симпатий не вызывают. И ещё: феноменальный успех новой игры, запущенной «Chang & Sin», — за неделю число подписчиков приблизилось к пятидесяти миллионам. Далее — вразброс: чудовищный снегопад в Стокгольме, заносы на улицах, роботехника не справляется… тайфун мощностью в десять баллов движется на Соломоновы острова… проливные дожди в северо-западных регионах России… Ну и, конечно, реклама: подтянутый генерал в мундире, изукрашенном позументами, призывает землян встать на борьбу с Империей Зла — Дарктаной, вынырнувшей из галактической глубины. Дарктанцы уже преодолели Рукав Центавра и сейчас вклинивают свои эскадры в сектор Земли. Навстречу им движется «Звёздный флот» адмирала Геторикса. «Впереди величайшая битва, которая решит судьбу нашей Галактики. Нам нужны герои! — хрипловато говорит генерал. — Нам нужны настоящие храбрецы!»
Герда закусывает губу.
Я осторожно обнимаю её за плечи.
— Ты их знала?
— Поверхностно. С Ван Дорреном мы переписывались, сильный математик, оригинальный, читала его статьи. Но, кажется, они добавляли в напиток что-то сомнительное. Сам понимаешь…
Да, искажённый мир — это риск даже не вдвойне, а втройне. Чем бы её отвлечь?
— Я вчера получил письмо от Громека.
Герда фыркает:
— Ладислав по-прежнему неутомим. Что он написал? Что я одержимая, фанатичка, которая погубит всех? Что транспарентность непереносима для психики и что мы потом не сможем смотреть друг другу в глаза?
— А мы в самом деле не сможем?
— У каждого есть что скрывать.
— Интересно, что ты скрываешь?
— Тебе лучше не знать, — отвечает Герда. — Кстати, ничего интересного, просто физиологические подробности. Ты «Дневники» Ренара читал: «мозг не знает стыда»?
— Это не мозг, это кипучее подсознание, которое выбрасывает наверх не только прозрения, но и всякую пенную мутоту. А как это было у тебя, расскажи.
— Да я тебе рассказывала уже четырнадцать раз, — фыркает Герда. — Странное ощущение, будто падаешь в бездну и одновременно взлетаешь в небеса…
— И всё?
— И всё. Остальное увидишь сам.
— Ну значит, взлетим.
Я легонько целую её в щеку.
Герда выпрямляется.
— Чёрт бы тебя побрал! Я ведь теперь не засну. Ладно, да провались оно всё, пошли!.. Нет, подожди, я выключу этого дурака.
Феб тут же обиженно откликается:
— Зачем меня выключать? — И нравоучительным тоном: — В моменты близости параметры личности становятся наиболее акцентированными. Вы же учёный, вы же исследователь, мадам! Это ценная информация, она нам будет очень полезна.
— О, как ты мне надоел! — восклицает Герда. — Отключись вообще.
— Мадам, ваши действия вступают в противоречие с протоколом…
— Говорю: отключись! Это приказ!
— Приказ выполнен, — нейтральным тоном извещает нас Феб.
В номере воцаряется тишина.
Я спрашиваю:
— Так он действительно отключился?
— Действительно. Приказ есть приказ. Ещё не хватает, чтобы он нас записывал.
Она поднимается.
— Секундочку, — прошу я.
Открываю форточку.
За ней — чернота, плеск дождя.
Ветер, словно обрадовавшись, швыряет в лицо пригоршню брызг.
В тот день, когда я родился, тоже шёл дождь. Правда, не этот нынешний Дождь, который пресса именует непременно с заглавной буквы, а типичный внезапный июльский ливень, бурный, шумный, весёлый и ненадолго — закончился уже через час. Я знаю об этом из рассказов отца. Он даже в шутку называл меня изредка «человеком дождя». Мне прозвище нравилось, звучало красиво, и лишь позже я случайно узнал, что это метафора для саванта — человека с особенностями развития вроде дауна или аутиста, но при этом с творческими способностями.
Дауном я, разумеется, не был, но какие-то особенности, несомненно, присутствовали. Конечно, можно сказать, что в определённом смысле мне повезло. Детство моё пришлось на «Эпоху трёх революций». Во-первых, последовал давно ожидаемый прорыв в роботехнике: новые, пластичные, так называемые живые материалы позволили автоматизировать практически все непривлекательные формы труда, а, во-вторых, сопряжённый с ним прогресс в области искусственного интеллекта замкнул производство и логистику в кластеры, не требующие участия человека. Работа стала необязательной: базовый доход, гарантированный каждому гражданину, обеспечивал вполне комфортное существование. Управляемый термояд дал избыток энергии, биореакторы, синтезирующие тканевые культуры, решили продовольственную проблему, а подключение к виртуалу принесло невиданное ранее разнообразие ощущений. И наконец, это в-третьих, доктрина стабильности, почти мгновенно завоевавшая мир, фактически исключила из жизни межгосударственные конфликты, исчезли причины для конкуренции. Экономики стали почти автаркическими, нивелировались различия, сосед за условной границей жил примерно так же, как ты. Пресса писала о наступлении Золотого века. Политики по всему миру клялись, что никому не позволят нарушить «равновесие благоденствия». Или, как выразился президент одной из великих держав: «Все горести и несчастья теперь позади. Отныне на наших часах всегда будет полдень!»
Так вот, отклонения заключались в том, что вплоть до окончания школы меня воспитывал отец, и я жил у себя дома. Мать почти не помнил, лишь иногда, очень смутно, всплывал в сознании образ женщины в кресле у экрана. В те годы как раз произошло тотальное подключение к виртуалу. Зрители, надев височные чипы, могли как бы стать главными героями фильма и пройти в этом качестве весь прихотливый сюжет. Ощущения были необыкновенные, сотни миллионов людей так же, как мать, на целые сутки, на месяцы и на годы проваливались в кинематографическую реальность, более интересную, чем обычная жизнь.
Отец сериалов терпеть не мог, говорил, что это эрзац, жвачка для куриных мозгов. Он не только запрещал мне входить в виртуал, но и был категорически против, чтобы виртуальные персонажи разгуливали по квартире. Бывая по случаю (очень редко) в гостях у своих приятелей, я с завистью наблюдал, как у них выглядывает из-за угла Хитрый Лис или как Винни-Пух, плюшевый, добродушный, пузатый, сидя за общим столом, требует, чтобы ему добавили (виртуальной, разумеется) манной каши.
Точно так же отец запрещал мне играть даже в самые примитивные игры.
— Ты же не хочешь стать идиотом? — спрашивал он, открывая передо мной очередную книгу с картинками.
Да, он приучал меня ежедневно читать. Через какое-то время мне это занятие самому стало нравиться. Вероятно, картинки иллюстрировали далеко не всё сюжетное действие, и я мог воображать многое самостоятельно — расцвечивая и преобразуя текст детской фантазией.
А мать исчезла, когда мне не исполнилось и трёх лет. Куда она делась и почему, отец объяснять не стал. Ограничился тем, что сказал: «Мы ведь и вдвоём неплохо живём?» И не сдал меня в интернат, что в те годы стало повальным явлением, и даже в школе я оставался одним из немногих приходящих учеников. Работал он инспектором рудных шахт. Считалось, что за автоматикой и искусственным интеллектом всё же надо приглядывать. Отец утверждал: «Вот увидишь, эти тупоумные железяки ещё преподнесут нам сюрприз». Но доказать свою правоту не успел, погиб накануне моих выпускных экзаменов.
Была в его смерти какая-то ирония случая: вопреки рекомендациям тамошнего искина отец в одной из северных редкоземельных шахт приказал пробить незапланированную боковую штольню, счёл, что это перспективное направление. Полез проверять лично — и вдруг кровля рухнула. Он и до этого уезжал в длительные командировки, и тогда моим воспитанием занималась Ксения Александровна, дальняя родственница, вероятно, выбранная потому, что, как и отец, обожала читать. Пример был вечно перед глазами.