Дуополия на утешение
Действительно ли священники и психологи оказались по разную сторону баррикад в борьбе за исцеление души
Российский рынок психологических услуг переживает настоящий бум. По самым скромным оценкам, на начало 2026 года оборот индустрии оценивается как минимум в 100 млрд рублей. Согласно опросу ВЦИОМ, в 2025 году свыше 40% жителей России как минимум один раз обращались за психологической помощью.
В период, когда запрос на душевное здоровье стал столь массовым, возникает неожиданное противостояние. На сцену выходят два типа «инженеров человеческих душ»: священник, наследник многовековой сакральной традиции, и психолог, адепт науки, претендующей на объективное знание о психике. Это не просто академический спор, а схватка за сакральный ресурс — внутренний мир современного человека. Церковь, веками обладавшая монополией в сфере «смыслов и утешения», с тревогой и трудно скрываемой ревностью наблюдает, как ее паству психологи затягивают в «терапию», предлагают вместо таинств — техники, вместо покаяния — проработку. С трудом верится, что в конце XVIII века как раз диаконы и священники Русской православной церкви закладывали основы психологического знания, интегрируя его с богословием.
О том, к кому идти с душевной болью в эпоху, когда авторитет священника не безусловен, и где проходит граница между душевной болезнью, которую нужно лечить, и нравственным падением, в котором нужно каяться, мы поговорили с Иваном Мыздриковым — диаконом и практикующим психологом. Этот синтез позволяет ему увидеть, могут ли психология и вера прийти к компромиссу и перестать делить душу на «сферы влияния».
— В какой исторический момент и почему, на ваш взгляд, христианская аскетическая традиция и психология как наука разошлись?
— Этот раскол — часть более масштабного процесса отделения христианского мейнстрима от научного, а не просто конфликт двух дисциплин. Корни уходят в эпоху Просвещения и секуляризации, когда наука, стремясь к объективности, стала строиться на антиклерикальном и антибогословском пафосе. В свою очередь, христианство, глубоко сросшееся со структурой средневековой цивилизации, в массе своей заняло оборонительную, консервативную позицию, пытаясь сохранить рушащийся мир. Это ирония истории: изначально христианство было революционным, прогрессивным движением, смело интегрировавшим и перерабатывавшим античную философию, включая ее антропологический аспект — практики работы с собой, мыслями, страстями. Аскетическая традиция — одна из ветвей этого развития.
Однако, слившись с определенным цивилизационным укладом, христианство оказалось в оппозиции к новому, модерновому научному проекту. Психология как строгая наука рождалась в лабораториях Вундта в парадигме позитивизма и сциентизма (философско-мировоззренческая позиция, утверждающая научное знание как наивысшую ценность и единственный достоверный способ познания мира. — «Монокль»), которая по определению исключала религиозный дискурс как ненаучный. При этом важно отметить, что в других контекстах, например в Америке, где религиозность оставалась частью общественной ткани, такого жесткого разрыва не было. Достаточно вспомнить Уильяма Джеймса и его фундаментальный труд «Многообразие религиозного опыта». Таким образом, расхождение — это результат сложного исторического процесса, где богословие и наука пошли разными путями, а философия, часто религиозно ангажированная, осталась где-то посередине, пытаясь осмыслить и то и другое.
— Почему сегодня люди идут за помощью не к священникам, а к психологам?
— Чаще идут не к священникам и не к психологам, а к астрологам, тарологам и прочим паранормальным практикам. Даже выбирая психотерапию, люди часто берут маргинальные подходы, слабо связанные с реальной наукой. Это говорит о всплеске архаики, магического мышления в эпоху тревог и перемен — о попытке спрятаться за понятными, пусть и иллюзорными, ответами. Для меня лично это большая проблема и как для человека церковного, и как для человека, занимающегося профессиональной научной психотерапией. Поэтому здесь, так скажем, проигрывают и психологи тоже. Даже в книжном магазине отдел психологии, как некий плющ, переходит в отдел эзотерики. Большинство книжек скорее такие эзотерические, чем психологические.
Что касается конкуренции между церковью и психологией, то здесь есть нюансы. Произошла психологизация обыденного языка, дискурса, особенно в городах. Церковь нередко оказывается вне этого дискурса, ей приходится в него включаться. А там, где этой психологизации меньше, — в малых городах, регионах — к священнику доверия часто больше. Так что мы, возможно, смотрим на вопрос с урбанистической позиции.
Кроме того, у русской церкви за плечами страшный двадцатый век с гонениями и разрушением богословской школы. До революции была блестящая церковь интеллектуалов, активно взаимодействовавшая с европейской мыслью, в том числе с психологией. Работа Уильяма Джеймса одна из первых была переведена на русский язык. Мало кто знает, что третье, если я не ошибаюсь, в истории психологическое общество было создано в России.
Психоанализ развивался в России активно. Но его недлинная история, к сожалению, была разрушена. Этот разрыв до сих пор сказывается: церковности сложно войти в современный язык философии и науки, ушедший от модерна к постмодерну. Русская церковность часто все еще пытается найти, как туда войти, как туда привнести Благую Весть.
— Как тогда церкви следует реагировать на рост популярности психотерапии и эзотерики?
— Важно, чтобы адекватная психология и психологическая практика становились более понятными и доступными внутри церкви. В том числе на уровне образования священников. Не в том смысле, что они должны быть психологами. Но они должны понимать хотя бы основы: как работает этот язык, что вообще предлагает психология.
Здесь важен и другой момент. Аскетическая традиция, на которую мы опираемся, во многом утрачена. Многие тексты, практики, слова воспринимаются вне контекста. Как красивые идеи, за которыми непонятно, как жить и что делать. Поэтому это часто превращается в мимикрию: прочитал, вдохновился, «отыграл» что-то. Мы находимся в отрыве от аскетического языка.
Если брать византийскую монашескую традицию первого тысячелетия, она базируется на философском наследии и культуре работы с собой. Там есть переосмысленный стоицизм, элементы эпикурейства, много неоплатонизма. Эти традиции уже содержат понимание, кто такой человек, как работать с мыслями, чувствами, поведением. В аскетических текстах это не проговаривается отдельно. Там уже идут «следующие настройки»: молитва, созерцание, борьба со страстями. А базиса у нас сегодня нет — мы не живем ни в античном, ни даже в средневековом контексте.
Психотерапия в широком смысле может стать таким базисом. Это не просто житейский опыт, а научно обоснованное знание о мышлении, нервной системе, эмоциях. Это помогает согласовать духовные практики с адекватным взглядом на человеческую природу соединить человечность и духовность.
В целом это история про интерес к психологии и, шире, к биологии, к естественным наукам. Хотелось бы, чтобы этого было больше. Оно есть, но часто теряется на фоне более шумных, обскурантистских течений. Многие критики психотерапии внутри церкви на самом деле спорят с ветряными мельницами или с Фрейдом, который давно умер, а не с современной психологией.
Про эзотерику вопрос сложнее. Здесь, во-первых, играет роль общий уровень тревоги: неопределенность будущего, страх, напряжение, экзистенциальная неустроенность. В такие моменты к эзотерике обращаются в попытке убежать от ответственности и неопределенности. Так было в девяностые, так происходит и сейчас.
Важно, чтобы и церковь, и психология вносили гуманизирующую ноту: чтобы храм оставался пространством поддержки, а не дополнительного ужаса. Пространством, где человек может выдыхать даже в неопределенности. Без готовых ответов, но с возможностью жить в этом непонимании. Здесь многое дают и созерцательные практики, и опыт общины, и социальное служение церкви. То же относится и к психологии.
И вторая важная грань. Чтобы психологи, священники и вообще медийные люди повышали уровень интеллектуальной культуры, а не понижали его, транслируя откровенную чушь.
Вопросы практики
— Давайте заострим один из главных контраргументов церковных консерваторов. Они говорят: «Психология, вслед за материалистом Иваном Сеченовым, низвела душу до рефлексов, до наборов нейронных связей. Она выхолостила саму суть души — ее бессмертие, ее связь с Богом, заменив это биологическим детерминизмом».
— Во-первых, даже строго научная психология и связанная с ней практика давно ушли от Сеченова. Да, она базируется на научных идеях, но от прямого сциентизма психотерапия ушла. Или, по крайней мере, уходит, начиная минимум с шестидесятых годов. Причем речь не только о философских направлениях вроде экзистенциальной психологии, но и о вполне научно обоснованных подходах.
Я занимаюсь современными бихевиоральными практиками, современным поведенческим подходом. Тем самым бихевиоризмом — стимул, реакция, «ни души, ни сознания». Но со времен Уотсона прошло сто лет, и поведенческая наука ушла очень далеко: к изучению всей сложности человеческого опыта, языка, мышления, культуры, сложных абстракций, в которых живет человек.
Это довольно тонкий взгляд: с одной стороны, научный, с другой — направленный на понимание того, как это вообще работает. Как мозг способен создавать такие сложные, часто абстрактные реальности, как наука, философия, религия, и как мы их воспринимаем. Современная психология от этого не отмахивается, а активно это исследует.
Поэтому я бы сказал так: проблема споров с психологией не в том, что они идут на уровне Сеченова или Павлова. Чаще до этого уровня просто не доходят. Обычно спорят с куда более примитивным представлением о психологии, которое к реальной современной науке имеет очень слабое отношение.
— Давайте о практике. Священник на исповеди и психолог на консультации слышат похожие вещи. В чем ключевое различие в трактовке этих откровений и где вы видите точку возможного объединения усилий в исцелении души человека?
— Если искать точку встречи между душепопечением и психологической помощью, то формально и то и другое — это помогающие практики.