Метод Верников
Игорь Верник и его сын Григорий — равносильные медиаединицы, несмотря на разницу подходов и поколенческий разрыв. Оба востребованы в киносериальной индустрии и модных кампейнах, оба много работают, хотя и не так часто встречаются в одном кадре. Сериал «Приговор» (в «КИОН» с 1 мая) исправил это художественное недоразумение, а затем результат закрепил и MT, зафиксировав крайне подвижных Верников в статике. между делом мы задали Игорю и Грише похожие вопросы — о кино, семье и компромиссах, — чтобы отследить разницу в ответах.
Про криминальное кино и проект «Приговор»
Гриша: Мне кажется, что засилье гангстерских историй связано прежде всего с эскапизмом. Это способ получить острые ощущения, сидя на диване, — прикоснуться к бандитскому эпосу в конце концов! Плюс мы все воспитаны на «Славных парнях», раннем Гае Ричи, «Бригаде» — это культурный код. Ну а если не уходить в глубокие размышления, то криминальные драмы умеют делать главное — развлекать зрителей.
Вообще, любой сюжет работает, когда он про людей. Зритель должен ассоциировать себя с героем. Это про «о, я хотел бы оказаться там» или, наоборот, «ни в коем случае не хочу быть в такой ситуации». Главное, чтобы история цепляла с эмоциональной точки зрения. В положении персонажей сериала «Приговор», конечно, оказываться не хочется, но при этом они предельно реалистичны, а тон у истории достаточно приземленный. Не раскрывая деталей сюжета, скажу, что Денис Карышев (режиссер сериала. — МТ) проделал колоссальную работу и много времени уделил на первый взгляд незначительным деталям. Например, тому, что слушает в машине мой герой Вихрев, у нас было несколько смешных, даже абсурдных идей на этот счет. Обычно жанровое направление диктует свои правила, и музыка должна ему соответствовать. Мы же решили пойти по другому пути и включать ему условные «ну где же ваши руки», создавая некий контрапункт.
Игорь: Криминальные драмы — это такой пограничный мир, куда всегда хочется заглянуть. Итальянские и нью-йоркские мафии, истории про крестного отца — в этом много робингудовской романтизации, но они всегда актуальны. Я, на самом деле, не очень люблю фильмы ужасов, психоделические картины, мне куда ближе гангстерская классика — и во многом потому, что там есть четкая линия разграничения добра и зла. И при этом герои необязательно помазаны строго черной или белой краской: у каждого есть своя правда, всегда есть место сложным этическим вопросам. Почему эти люди оказались там, почему эти мальчишки или молодые люди, не разобравшись, ввязались в бандитизм Помните, как писал Довлатов про конвоиров в лагерях: «Чем мы занимались? Мы охраняли себя от преступников».
Мой герой в «Приговоре» — как раз человек со своей правдой, настоящий волк-одиночка. Он полностью посвятил себя противостоянию с теми, кого считает злом, — людьми, отравляющими жизнь и, по его убеждению, не имеющими на нее права. Но в этой борьбе он и сам постепенно приобретает инфернальные черты — ненависть становится топливом и разрушает его. Тут же возникают вопросы: как сохранить себя в этой войне и способность видеть человека в других? В своей одержимости он заходит слишком далеко, переходит все границы. У него нет семьи, нет детей — он один, и его мир сужается до единственной, почти параноидальной цели. При этом в его позиции есть своя жесткая логика: зло действительно нужно останавливать. Но где проходит та грань, переступив которую ты сам становишься тем, с чем борешься?
Про сопереживание антагонистам и отрицательную харизму
Гриша: Я думаю, что главное в кино — это сценарий, а не герои. Именно текст дает возможность персонажу раскрыться в полной мере: и здесь уже начинается работа артиста — как найти в материале возможность нащупать в самом гадком, противном или просто неприятном персонаже точку боли, слабости и человечности. С ходу не наберу примеров, но есть же целая плеяда фильмов, где злодей — просто злодей, лишенный мотивации. А классному антагонисту нужна двойственность — за этим интереснее всего наблюдать. Так появляется окошко для эмпатии.