Фильтр ужасов
Почему даже в тех странах, где цензуры нет, она есть и почему с ней пока никак не получается бороться.
![](https://cs.kiozk.ru/content/ygu/c1h/phi/cbzzgkganmqrtrzcquztkk0/art/49454/zupekmod.jpg?v=1&temp_url_sig=Jj9FUXIw9uvt29Rm0ExFGg&temp_url_expires=1725839901)
Вот ты нас читаешь, мы для тебя пишем, но ты и не догадываешься, наверное, сколько всего нам нельзя тебе рассказать. Законов, заставляющих журналистов скакать на цыпочках по раскаленным камушкам, за последнее время в России расплодилось великое множество. Нам нельзя писать тебе матерных слов, даже если они очень красивые и к месту, да и вообще их Шнур поет. Мы ни в коем случае не должны омрачать твой покой сведениями, содержащими описание способов самоубийства (убийства – можно, это ничего, не страшно). Нам нельзя искажать историю, в чем бы это странное деяние ни выражалось, кощунствовать, очернять, клеветать, разжигать, публиковать данные, одобрять запрещенное, призывать к совершению незаконных действий или, скажем, к легализации запрещенных веществ (и хоть как-то вне осуждающего контекста эти вещества упоминать, даже если описываемый нами певец и писатель ими завтракал, обедал и ужинал). Нам нельзя писать хорошее про людей, официально объявленных плохими, и уж точно не рекомендуется писать ничего обидного или неприятного про тех, кто официально объявлен хорошим-прехорошим человеком.
Вообще удивительно, что ты тут еще какие-то буквы видишь, а не исключительно фотографии березок и ромашек – без подписей на всякий случай.
И это нам еще повезло. У тех, кто в телевизоре работает, все еще печальнее. А вот в Интернете, если ты не журналист, можно пока посвободнее себя чувствовать. Кое-кого, конечно, присуждают к штрафам и арестам за перепосты гифок и анекдотов, но пока в следовых количествах, особенно если держаться подальше от некоторых соцсетей.
Утешаться в минуты отчаяния нам помогает знакомство с историей цензуры вообще. Потому что, когда берешь в сравнении, то у нас, как ни странно, еще не все так плохо, даже, можно сказать, воздушно и прекрасно.
Если долго и старательно изучать историю культуры, то неизбежно разживешься убеждением: всегда, с каменных топоров, огромную часть своих творческих сил и энергии люди тратили на то, чтобы сладострастно затыкать рты другим людям. Так прямо и видишь:
– Йэх! – сказал Ых.
– Йух! – наставительно поправил Ох, огрев Ыха дубиной по загривку.
Слово «цензура» с латинского переводится как «строгая критика». Очень верное определение: горящие костры из книг, а иногда и из авторов этих книг – действительно высочайший акт чистейшей строгой критики, тут не поспоришь.
От мумий до космонавтов
Еще законы Хаммурапи и греческих полисов вводили разнообразные и чаще всего весьма мучительные наказания для тех, кто распространял нежелательную информацию – оскорблял богов, подвергал сомнению небесный статус правителя или, например, рассказывал о том, как у них в селе все от холеры перемерли (кара за распространение слухов и наведение паники – это очень древнее изобретение).
Народная мысль откликалась на это созданием эзопова языка – способа передавать информацию в слегка завуалированном, иносказательном виде. Сказка о жадных мышах, ворующих зерно у земледельцев, разумеется, хорошо понималась не только публикой, но и служителями закона. Но тут всегда была палка о двух концах: вот начнешь прессовать баснописца за мышек, а на тебя самого донос накатают: дескать, он сам придумал, что мышки – это про собирателей налогов, и публично на суде всем такую ересь объяснял.
Поэтому любые власти в конце концов изобретали оптимальный вариант контроля над мыслью: не бегать и хватать каждого борзописца за уже сочиненную гадость, а заранее не допускать крамолы в любых текстах, спектаклях, публичных выступлениях и т. д. Этот метод и стал называться цензурой.
Круче всех выступили, конечно, китайские легисты во главе с императором Цинь Шихуанди, которые в III веке до нашей эры запретили любые книги, кроме нескольких специально отобранных трактатов по медицине, сельскому хозяйству и т. п. А спустя восемнадцать веков подобный подвиг повторит и Римская церковь, служители которой, утомившись составлять списки все новых и новых нежелательных книг, просто выпустили Congregatio Indicis – список книг, наоборот, разрешенных – и объявили, что любое лицо, уличенное в чтении или хранении литературы не из этого списка, будет немедленно отлучено от церкви. (А если светские власти пожелают потом по этому лицу палками с горящей паклей надавать – тем лучше.) В некоторых странах цензура как таковая все же не прижилась. Например, в Великобритании (если, конечно, не брать военной цензуры XX века с его мировыми войнами). Издатели там практически всегда печатали книги на свой страх и риск дальнейших судебных разбирательств, а также арест тиража.
А вот в Российской империи цензура возникла просто замечательная и развилась до высочайших степеней. Любая книга, любая пьеска, выставка, лекция о минералах, любая газетка были обязаны получить одобрение в цензурном комитете. Цензоров в стране было примерно как собак, битва с ними превращалась в отдельное искусство. И даже в лотерею, потому что были цензоры – исключительно тонко чувствующие и образованные люди, университетские профессора, а были – тупоголовые солдафоны. И с солдафоном иногда было проще иметь дело. Вот, например, как Гоголь рассказывает о своей первой попытке издать «Мертвые души»: «Удар для меня никак неожиданный: запрещают всю рукопись. Я отдаю сначала ее цензору Снегиреву (профессору), который несколько толковее других, с тем, что если он находит в ней какое-нибудь место, наводящее на него сомнение, чтоб объявил мне прямо, что я тогда посылаю ее в Петербург. Снегирев через два дни объявляет мне торжественно, что рукопись он находит совершенно благонамеренной и что кроме одного незначительного места: перемены двух-трех имен (на которые я тот же час согласился и изменил) – нет ничего, что бы могло навлечь притязанья цензуры самой строгой... Вдруг от Снегирева я узнаю, что он представляет мою рукопись в Московский цензурный комитет. Комитет принимает ее таким образом, как будто уже был приготовлен заранее и был настроен разыграть комедию: ибо обвинения все без исключения были комедия в высшей степени». Вот так мы чуть не остались без «Мертвых душ». А вообще на совести цензоров по самым скромным прикидкам не менее трети безвозвратно утерянного наследия золотого века русской литературы. Самые популярные писатели и поэты, конечно, часто расходились нелегальными списками, но в целом количество рукописей, улетевших в печки и сгнивших на чердаках после окончательного отказа, представляется трагически огромным.