Любовь в русской литературе — тема, «перепетая не раз и не пять»

Полка18+

Любовь в четырёх разговорах

Варвара Бабицкая, Лев Оборин, Полина Рыжова, Юрий Сапрыкин

Вильгельм Котарбинский. Оргия. Середина 1890-х годов. Государственный Русский музей

Любовь в русской литературе — тема, «перепетая не раз и не пять», предмет школьных сочинений и философских трудов, чувство, о котором сказано слишком много, — и не всегда понятно, что можно к этому добавить. Тем не менее мы открываем серию материалов о том, как русские писатели и поэты говорят о любви. Для начала — большой разговор редакции «Полки» о разных видах любви: целомудренной и страстной, семейной и дружеской, хищной и возвышенной. Мы попробовали применить к русской словесности классическую античную классификацию — и поговорили об этом в форме своеобразного сократического диалога. Разговор, в котором участвуют Варвара Бабицкая, Лев Оборин, Полина Рыжова и Юрий Сапрыкин, будет доступен и в формате аудио — в трёх ближайших выпусках подкаста «Полки» вы сможете услышать его расширенную версию.

Ю. С.: О любви на русском языке написано несметное множество томов — говорить о том, как любовь проявляет себя в литературе, всё равно что говорить о литературе вообще. Тем не менее часто кажется, что для разговора о любви нам не хватает слов; русский в этом отношении часто сравнивают с древнегреческим — дескать, у нас есть понятие «любовь», а у греков это чувство обозначалось как минимум четырьмя разными по значению терминами. Это не совсем верно: и в русском у слова «любовь» есть синонимы, передающие разные оттенки смысла, и в греческом между разными понятиями, близкими по значению к «любви», не было чёткой границы. Иногда они обозначали одно и то же — и не всегда они имели в виду именно тот спектр чувств, который мы называем любовью. Тем не менее, чтобы задать нашему разговору какой-то ритм и границы, мы решили опереться на взятую из древнегреческого классификацию: любовь — это и семейное родство, и чувственное влечение, и дружеская привязанность, и жертвенная самоотверженность. Иначе говоря — сторге, эрос, филия, агапе.

Στοργή / Сторге

Ю. С.: Сторге — любовь самая естественная, природная: это чувство привязанности к родным, с которым мы появляемся на свет, или чувство близости между супругами, которое мы приобретаем. Это любовь, которая не зависит от нашего выбора и не вызывается каким-то охватившим нас порывом: она не может нечаянно нагрянуть, она живёт в нас сама по себе или же возникает сама собой. Это в том числе чувство, которое мы испытываем к отечеству: любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам. Всё, что мы называем родством или привязанностью, так или иначе, это сторге. И если это родственная, семейная привязанность, логично начать с того жанра, который говорит об этих родственных узах: с семейной хроники.

Л. О.: Я бы предположил, что это вообще один из самых древних литературных мотивов. Ведь и гомеровские поэмы во многом завязаны на семейственности, на любви между супругами, на любви родителей к детям и наоборот. Без этой любви, без этого мотора не было бы ни перипетий Троянской войны, ни странствий Одиссея, который мечтает вернуться домой.

В принципе, в каждом традиционном обществе необходимо знание о связи с предками. Антропологи часто рассказывают, что в бесписьменных обществах было принято знать свой род назубок чуть ли не до двадцатого колена; в современных семьях так почти не бывает. В принципе, история рода — это такое полотно, на которое можно накладывать всё что угодно. Ровно поэтому семейная сага, семейная хроника в русской литературе часто совпадает с историческим письмом. Очевидный пример — «Война и мир», которая рассказывает о семействе Ростовых и о нескольких других семействах вокруг них, и всё это связано с коллизиями 1805–1812 годов. Возможны и антипримеры: скажем, в горьковском «Деле Артамоновых» поступь прогресса совпадает с захирением рода.

П. Р.: Михаил Бахтин выделял в литературе тип семейной идиллии. Ей, согласно Бахтину, свойственны определённые элементы: первый — постоянство места, неотделимость жизни от конкретного пространства; второй — строгая ограниченность только основными «реальностями жизни» (любовь, рождение, смерть, брак, труд, еда и питье); третий — сочетание человеческой жизни с природой. И наконец, четвёртый элемент — присутствие еды и детей.

Ю. С.: Да, но в русской литературе идиллия — это редчайший жанр. Сколько можно вспомнить идиллий, оставшихся в истории, — три, четыре, пять? По выражению Пелевина, русская классика говорит об абсолютной невыносимости жизни в любом её аспекте, и — продолжим эту мысль — уже в силу этого гармония семейного очага для неё как бы не тема. Да, есть архетипический пример — «Старосветские помещики», есть книга Ивана Шмелёва «Лето Господне» (кстати, в обоих случаях семейное счастье как раз связано с темой еды). Есть книга Александра Чудакова «Ложится мгла на старые ступени», где еды как раз очень мало, а есть выживание в тяжелейших условиях и семейная гармония возникает внутри этих тягот и лишений — и несмотря на них. И есть «Семейная хроника» Сергея Аксакова, книга, которая намеренно обращена к золотому веку, к старым добрым временам, — Аксаков пишет о собственном детстве, которое проходит вдали от столиц, и жизнь его семьи не испорчена нравами нового века. От нас события этого романа и вовсе отстоят больше чем на два столетия, и сама его интонация, его слог указывают на то, что мы имеем дело с чем-то чистым и незамутнённым — со старинным идеалом доброй семейной жизни. Но если следовать строго сюжетной канве — эту идиллию можно прочитать как историю какого-то многослойного, извините, абьюза. Речь идёт о семье, где все время от времени друг друга мучают, или по крайней мере ведут себя не очень идиллическим образом. Вот глава семьи, дедушка повествователя Степан Трофимович — когда домашние против его воли выдают замуж его двоюродную сестру, рассказчик сообщает: «Я не буду распространяться о том, что он делал, воротясь домой. Это было бы ужасно и отвратительно. По прошествии тридцати лет тётки мои вспоминали об этом времени, дрожа от страха. Я скажу только в коротких словах… что старшие дочери долго хворали, а у бабушки не стало косы и что целый год ходила она с пластырем на голове». Дальше — больше: майор Куролесов, за которого так драматически выдали двоюродную сестру, немного погодя после свадьбы начинает пьянствовать и буйствовать, а когда жена узнаёт о его злодействах, избивает её до потери чувств и запирает в подвале. В истории Софьи Николаевны, матери рассказчика, тоже всё складывается не вполне идиллически: слабовольный муж занят только рыбалкой и охотой, умирает первая дочь и так далее. При этом мир «Семейной хроники» вовсе не выглядит царством домашнего патриархального насилия: это мир сильных женщин, они могут где-то покориться, но потом — иногда мягкостью и уступчивостью, а иногда непреклонной волей — всё же добьются своего. И всё же, если следовать фактам, происходят какие-то страшные вещи — а читается это как добрая сказка. И наверное, в этом секрет идиллии: она возникает ретроспективно, при взгляде в прошлое, подёрнутом ностальгической дымкой. Идиллия — это воспоминание о мире, где тебе было хорошо, поэтому идиллия так часто обращена в детство.

Л. О.: Да, действительно, мы можем прочитать семейную хронику так, будто это хроника зверствований, мытарств и ужасов. Но именно ностальгический, любовный взгляд как бы покрывает всё это патиной, накладывает покров. Мы соглашаемся, что перед нами образец семейной любви. Так, как с «Детством», «Отрочеством» и «Юностью» Толстого. Но есть, например, роман Авдотьи Панаевой «Семейство Тальниковых» — о чудовищной семье, где дети знают от родителей только побои, грубость, упрёки и постоянные требования благодарности неизвестно за что. Они сбиваются против родителей в какой-то такой лагерь оппозиции, но их объединяет не любовь друг к другу, а просто то, что они могут делиться обидой. Здесь однозначно выбрана оптика ужаса, травмы, здесь есть огромная радость героини, когда она наконец вырвалась и больше никогда о родителях слышать не хочет. Это тоже вывернутая наизнанку, но семейная хроника.

Ю. С.: Возвращаясь к Аксакову — да, в этом есть ностальгическое облагораживание прошлого, и оно может далеко завести. Представим себе, как выглядели бы «Господа Головлёвы», если бы их написал Иудушка, останься он жив: вот, через тридцать лет он с умилением вспоминает, как всё было прекрасно…

Л. О.: А он бы так и написал, скорее всего, потому что мы знаем, что Салтыков-Щедрин, в общем, со своей семьи во многом всех этих людей списывает.

Ю. С.: Но в тексте Аксакова, по-моему, не всё сводится к ностальгии; в нём есть почти античный взгляд на вещи. Есть любовь, есть раздор, есть привязанность, есть борьба, и это два полюса одного целого, ты не можешь вычеркнуть один из них, не выплеснув и другой, они существуют вместе, именно это напряжение противоположностей создаёт гармонию.

Л. О.: И тут вновь нужно обратиться к семейной хронике. Она часто берёт начало в детстве: когда в семье всё хорошо и ладно и ребёнок это чувствует, ему во взрослом возрасте хочется об этом рассказывать. Даже если эта идиллия заканчивается трагедией, как в случае «Лета Господня»: на протяжении большей части романа идёт сусальный, умилительный рассказ про доброго папу, которого очень уважают его рабочие, подносят ему на день ангела гигантский крендель с надписью «Хозяину благому»; про прислугу, которая тоже включена в семью, как в древнеримской familia. И когда в конце отец умирает, это, конечно, ужасный удар по всему этому миру. Детство на этом заканчивается, подводится черта.

Ю. С.: Тот же фокус, что в «Старосветских помещиках» — всё было неестественно мирно, как в кино, когда ждёт западня.

Л. О.: Но при этом и «Помещики», и «Лето Господне» написаны так, что теоретически мы, не делая над собой большого усилия, можем отсечь финал и вспомнить, как было хорошо на протяжении большей части текста. Для нас это по-прежнему очень светлые вещи, несмотря на то, чем они заканчиваются. Другой пример: «Детство Никиты» Алексея Толстого, которое перекликается с «Летом Господним». Там тоже отец чуть не умирает, попадает в страшную опасность, но избегает её. Здесь необходим такой хеппи-энд, чтобы показать, что детство продолжается, история не заканчивается, у неё есть какой-то ещё «закадр». А вот Лев Толстой, чья трилогия — очевидный прототип множества детских нарративов, заставляет своего героя переживать несколько потрясений, трагедий, из которых он действительно выходит новым человеком.

В. Б.: Смерть матери — это классическая инициация для героя семейной хроники. Вообще, «Детство», «Отрочество» и «Юность» Толстого — это очень интересный пример семьи, в которой все всех любят. Ну да, по мере развития сюжета мы видим, что мама, кажется, идеализирует папу, а папа, возможно, небрежно относится к своим семейным обязанностям и растрачивает мамины капиталы, а бабушка, соответственно, упрекает зятя в несчастье дочери. Сам Николенька испытывает сложные чувства, подлизываясь к бабушке. Но при всём том это функциональная семья. Просто автор не скрывает каких-то психологических сложностей, которые в традиционной саге обсуждаться не могли — не только потому, что толстовская интроспекция ещё не была изобретена, а и потому, что любовь воспринималась как глубоко дополнительное обстоятельство по отношению к жизни рода, которая должна продолжаться.

Степан Бакалович. Вопрос и ответ. 1900 год. Государственный Русский музей

Ю. С.: «Детство» начинает огромный корпус текстов Толстого о семье — и начинает именно с этого естественного чувства любви-умиления, любви как семейной гармонии. Мы говорим: это естественное чувство, оно в нас с рождения присутствует. Да, по Толстому, в начале жизни оно естественное, но постепенно становится совершенно не очевидным, над ним нужно работать. «Семейное счастие» — так называется одно из его ранних произведений — это результат работы над собой, которая в самой повести понимается довольно схематично: главная героиня выходит замуж за старого опекуна, друга семьи, из какой-то почти дочерней привязанности. Она молода, за ней, несмотря на замужество, ухаживают разные кавалеры (так бывает), она страдает от того, что ей хочется ехать на светский раут, а приходится сидеть в деревне. Но потом преодолевает все искушения и понимает, что судьба её — в этом семейном союзе. И закончился на этом её роман с мужем и началось новое чувство любви к детям и отцу её детей, «начало другой, но уже совершенно иначе счастливой жизни».

Л. О.: То есть здесь сторге следует за эросом. Эрос заканчивается, а сторге начинается.

Ю. С.: Интерес, страсть, чувственное влечение, они могут быть с одним человеком, могут с другим, они меняют свои объекты. А потом возникает эта самая любовь-привязанность, ровное, спокойное чувство, объект которого неизменен, и оно-то обещает счастливую жизнь. Сторге — это состояние, к которому Толстой хочет привести своих героев — и приводит их к нему, например, в эпилоге «Войны и мира». Это связано с его миропониманием вообще: существуют не зависящие от нас законы природы, законы человеческого естества, которым мы подчинены, хотим мы того или нет. Мы можем протестовать против них, как строптивая лошадь, а можем принять эту участь, впрячься в упряжку и не без удовольствия дальше её тащить. Эта упряжка прекрасна, как всё природное.

Но дальше мы видим, как герои Толстого, люди из высшего общества, начинают искать в семье прежде всего удовольствия для себя и пользы для себя, даже мудрейшие и добрейшие Кити и Лёвин не могут привести свои разнонаправленные интересы к гармонии. И то, что происходит с Карениной, это отчасти попытка всё-таки получить те чувства, которые она недополучила в семье, где всё сухо, мёртво и безжизненно. Она инстинктивно пытается найти эту гармонию — но оказывается, что это невозможно.

Но для позднего Толстого эта гармония вообще окажется невозможна, потому что эрос — это дьявол, который разрушает всё вокруг себя. И в «Крейцеровой сонате» мы видим, что даже в счастливой семье эта сила способна всё уничтожить. «Плотская любовь… всегда есть служение себе и потому есть… препятствие служению Богу и людям».

Л. О.: Только что вышла книга трёх исследовательниц, Натальи Пушкарёвой, Анны Беловой и Натальи Мицюк, «Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков». Я вычитал там замечательную историю: в дворянских семьях конца XIX века девушки уже брачного возраста, совершенно не осведомлённые о половой жизни и её подробностях, узнавали эти подробности из запрещённой «Крейцеровой сонаты». То есть для них первым секс-просветом была «Крейцерова соната», приводившая их в ужас. Им казалось, что вот она, правда жизни — это называлось вот таким эвфемизмом, «правда жизни». Вот придётся жить так, а потом тебя, может быть, ещё и зарежут.

В. Б.: Да, слегка сместившись хронологически в конец XIX века, мы оказываемся в ситуации, в которой люди уже свободны сами определять свою семейную жизнь. Общественный климат изменился, люди уже не готовы жить в таком безусловном патриархальном подчинении, в котором они существовали веками: они сами выбирают мужа или жену, они не в такой степени подчинены родителям. И хотя они стремятся воспроизвести те крепкие семейные отношения, которые помнят по прежним временам, им мешают их плотские позывы и прочие индивидуалистические соображения. Идиллия начинает трещать по швам.

Интересно, что новую волну семейных хроник мы видим уже в XX веке: это многочисленные советские и постсоветские романы о злоключениях одного семейства в тяжёлые годы революции, Гражданской войны, Второй мировой войны. Что любопытно, это почти всегда семьи матриархальные. Ещё русская классика заложила этот образ сильной русской женщины, на которой семья и род в действительности держится, даже если у самой маменьки в процессе «косы не стало». Но в XX веке семья не просто на женщинах держится, а часто из них прямо-таки состоит. Можно вспомнить роман Елены Чижовой «Время женщин»: его героини, три старорежимные старушки, воспитывают девочку, которая им даже не родня — они её соседки по коммунальной квартире. В этого ребёнка они вкладывают всё хорошее, что сумели скопить, и всячески оберегают её от советской действительности.

Это понятная тенденция, поскольку XX век — это время, когда мужчин выбили: репрессировали или убили на фронтах. Они уходили куда-то во внешний мир, где тьма и скрежет зубовный. А женщины тем временем хранили очаг. Семейная любовь в русской литературе предполагает симбиотическое существование людей, как правило — наличие детей, и непременно дом, быт, очаг и еду. В советское время с едой стало хуже, она отходит на второй план или её как-то сложно добывают. Зато велика необходимость поддерживать, как огонь в очаге, семейную память, культуру, даже просто чистый русский язык, сохранить это всё для детей.

Л. О.: Можно об этом поговорить именно с позиций феминистского реклейминга*. С одной стороны, кто-то скажет, что женщины пишут романы о семье, потому что это вообще, так сказать, женская вотчина — заниматься сохранением рода, хранением очага. С другой стороны, действительно некому об этом больше и говорить — по названным тобой причинам. Да, действительно, женщины сохраняют память об ушедшем роде. К советским семейным сагам можно отнести тексты, где семьи, связанной кровными узами, вообще не существует: например, роман И. Грековой «Вдовий пароход» рассказывает о том, как семьёй становятся жительницы коммунальной квартиры, которые растят общего ребёнка. Мы не можем сказать, что это не семья: они все люди, искалеченные войной, у них поубивало мужей, и вот они объединяются в такой организм, карасс, как сказал бы Воннегут. Есть романы, которые как бы подражают этой матриархальной линии, например «Яд и мёд» Юрия Буйды.

*Реклейминг — присвоение дискриминируемой группой слов или культурных паттернов, использовавшихся для её уничижения или стигматизации.

Ю. С.: И чем дальше мы уходим в ХХ век, чем менее вероятно построение идиллии, тем больше становятся важны дети, любовь к детям.

Л. О.: В «Войне и мире» очень важно восприятие событий глазами детей. Но отношение взрослых к детям, за исключением нескольких слов в эпилоге, почти не проявлено. Андрей Болконский единственный раз пытается приласкать сына и рассказать ему сказку о Синей Бороде, потом вдруг понимает, что не испытывает к сыну прежней нежности, просто спускает мальчика с колен, не доканчивает сказки. И это едва ли не единственное взаимодействие сына с отцом, которое мы видим в романе. А в XX веке смещается фокус: Драгунский пишет «Денискины рассказы», как бы проецируя свой взгляд на сына во взгляд сына на свою семью. Юрий Казаков пишет рассказ «Во сне ты горько плакал», проникая до каких-то мельчайших подробностей, глубин детской психологии, очень многое вчитывая, вдумывая в это. Но при этом ему невероятно важно понять, что там происходит: «Чего бы я не дал, чтобы узнать, о чём ты там тогда думал», — говорит он о полуторагодовалом ребёнке.

Ю. С.: «Уж не знаешь ли ты нечто такое, что гораздо важнее всех моих знаний и всего моего опыта?» Вообще, это невероятно пронзительный рассказ, я перечитывал его вчера, по-прежнему слёзы на глазах. С одной стороны, автор находит эту гармонию в отношениях с сыном, ещё не вышедшим из младенчества, а с другой стороны, это рассказ о том, что разрыв этой связи, он неизбежен, что мальчик уже начинает отдаляться от отца, уже выходит из этой блаженной невинности и будет уходить всё дальше по своей тропе, где непонятно, что его ждёт. И это страшнее всех трагедий мира.

Л. О.: Не все любящие родители-авторы так трагически видят эту коллизию. Есть тексты, лишённые этого сентимента или обыгрывающие его: например, «Двадцать сонетов к Саше Запоевой» Тимура Кибирова, когда там говорится о будущем взрослении и так далее:

И если нам разлука предстоит…
Да что уж «если»! Предстоит, конечно.
Настанет день — твой папа многогрешный,
неверный муж, озлобленный пиит,

лентяй и врун, низвергнется в Аид.
С Франческой рядом мчась во мгле кромешной,
воспомню я и профиль твой потешный,
и на горшке задумчивый твой вид!

Но я взмолюсь, и Сила Всеблагая
не сможет отказать мне, дорогая,
и стану я являться по ночам

в окровавленном саване, пугая
обидчиков твоих. Сим сволочам
я холоду могильного задам!

В. Б.: Вообще, сепарация детей от родителей в каком-то возрасте — это необходимый залог здорового развития и здоровых отношений. Однако и в жизни, и в литературе эта сепарация нередко кажется невозможной. Вспомним «Похороните меня за плинтусом» Павла Санаева: взрослый в своей удушающей любви вообще не разделяет себя и ребёнка, считает, что ребёнок — это часть его организма.

Ю. С.: Мы говорили о том, что сторге — это любовь гражданина к своей Отчизне, и мы видим здесь, как ситуация удушающей семейной любви проецируется на эти гражданские отношения: бабушка становится метафорой Родины как таковой, которая задушит тебя в своих объятиях, которая настолько любит тебя, что должна контролировать каждый твой шаг и всё время нависать над тобой.

П. Р.: Да, и при этом это не только метафора, там же ещё заложена очень драматическая история о взрослом, который не просто проявляет свою власть по отношению к ребёнку, а полностью жертвует собой ради него. Это очень возвышенная любовь на самом деле: бабушка в «Похороните меня за плинтусом» полностью посвящает себя внуку и искренне не понимает, чем эта её самоотдача плоха, почему она не вызывает встречной любви у ребёнка.

Генрих Семирадский. Нимфа. 1869 год. Львовская галерея искусств

Ю. С.: Тёмная сторона этой естественной семейной любви — это то, с чем всё больше мы сталкиваемся в текстах XX века, и странно было бы не вспомнить здесь Людмилу Петрушевскую.

П. Р.: Петрушевская очень здорово играет с этим чувством семейной привязанности — и доводит до крайности те вещи, которые нам кажутся привычными и нормальными. Например, вмешательство родных в личную жизнь, вроде как неотъемлемая часть быта: люди живут скученно, вынуждены постоянно вникать в то, что происходит вокруг. Но в повести «Время ночь» это доходит до того, что мама тайком читает дневник дочери, где она описывает свой первый секс, и с удовольствием его комментирует. Или, например, кормление детей — совершенно естественная часть семейной жизни — у Петрушевской превращается в бесконечный унизительный подсчёт того, кто сколько съел, кто сколько раз открывал холодильник, кто не достаточно много приносит денег в семью, чтобы столько есть, и так далее. Или, например, любовь к детям, о которой мы уже говорили. Вроде бы совершенно светлое чувство, но в текстах у Петрушевской оно граничит с манией, героиня её романа сравнивает запах мочи ребёнка с запахом «ромашкового луга». При этом если в идиллических семейных хрониках мы постоянно ожидаем, когда идиллия начнёт разрушаться, то в случае с антиидиллией Петрушевской мы понимаем, что весь этот ад быта с нами навсегда, он будет передаваться из поколения в поколение.

В. Б.: Мы всё время наблюдаем в семейных хрониках ситуацию, когда стоит крепкий дом, со стороны там всё относительно благополучно, а внутри — как в банке с пауками: родные откусывают друг другу головы. Наряду с этим в литературе есть целое подводное течение семейной любви, отношений, которые возросли в том месте, где для них не было условий, где не было и не могло быть дома.

Взять хотя бы «Житие протопопа Аввакума». Его любовь к детям выражается иногда специфически: например, когда он бранит их, что они не пострадали за веру, не пошли на смерть, а струсили и отделались тюрьмой. Этот человек всю жизнь проводит в духовных трудах и просто физически оторван от семьи, находясь в ссылке. Но при этом Аввакум, сидя в земляной тюрьме в Пустозерске и живя подаянием, посылает обратно из Сибири в Россию кусочек холста на рубашку своей старшей дочке, Агриппине, которую он особенно любил, и в письмах спрашивает, дошёл ли подарок. Но это ладно ещё — у Аввакума действительно была семья в буквальном смысле слова, жена и детишки.

История совершенно родственных отношений возникает, например, у Достоевского в «Бедных людях», где Макар Девушкин и Варенька фактически образуют семью: оба они люди абсолютно одинокие, безбытные, несчастные. Неслучайно их переписка во многом состоит в обсуждении этого самого быта: как у него «чижики так и мрут», как он выкраивает из своих скудных доходов что-то ей на подарки. Это родственные отношения, не омрачённые ничем, кроме внешних обстоятельств.

Л. О.: Семья по переписке такая.

В. Б.: Фактически. Можно вспомнить тут же рассказ Бабеля «Элья Исаакович и Маргарита Прокофьевна»: клиент пришёл к проститутке, но, придя к ней, он деловито ужинает и уютно садится работать. Они оба одиноки, и на краткий период его командировки они становятся друг для друга супругами, прожившими вместе двадцать лет.

Л. О.: Когда он вынужден уехать, она спешит на вокзал и передаёт ему свёрток с едой в поезд. Да, потому что вот они уже фактически стали семьёй на это короткое время.

В. Б.: Уже в новейшее время появился совершенно замечательный, на мой взгляд, роман Николая Байтова «Любовь Муры». Это эпистолярный роман двух советских женщин, причём природа их отношений остаётся неотрефлексированной, по крайней мере для главной героини, у которой просто нет для этого инструментария. Мы, например, не знаем, что это для неё — лесбийская любовь, дружба, ученические отношения к её старшей подруге. Так или иначе, семейный инстинкт так силён, что люди устраивают себе виртуальную семью в условиях, когда она в реальности невозможна.

П. Р.: Процитирую в завершение один из стихотворных «парадосков» Людмилы Петрушевской:

семья
это то место
где можно
безвозмездно схлопотать по морде
где тебя оскорбят
выдав это
за правду-матку
но где тебя не выдадут
где постелят
накормят
приласкают
утолят жажду
вылечат и похоронят
и будут навещать
на Пасху
и ещё по крайней мере
дважды

Генрих Семирадский. Опасный урок. 1886 год. Переславль-Залесский государственный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник

Ἔρως / Эрос

Ю. С.: Слово, что называется, понятно без перевода. Это чувственное устремление, вожделение, порыв к предмету страсти. Нечто безотчётное, страстное, то, что нас охватывает и захватывает. У античных классиков этот, казалось бы, сиюминутный порыв становится одновременно фундаментальным принципом бытия: это та самая любовь, что движет Солнце и светила и влечёт нас ко всему прекрасному и совершенному. Что важно для литературы — эрос как влечение неразрывно связан с вдохновением, с творящей силой, которая заставляет автора либо создавать стихи, обращённые к предмету своей страсти, либо делать это чувство темой своего повествования. Любишь? Расскажи об этом.

Авторизуйтесь, чтобы продолжить чтение. Это быстро и бесплатно.

Регистрируясь, я принимаю условия использования

Рекомендуемые статьи

Литература Литература

Константин Мильчин рассказывает, какой была русская литература эпохи нулевых

Esquire
Расслабленный стиль шестидесятых в фильмах Жан-Люка Годара: 5 выдающихся образов Расслабленный стиль шестидесятых в фильмах Жан-Люка Годара: 5 выдающихся образов

Знаковые мужские образы шестидесятых в фильмах Жана-Люка Годара

Esquire
Бессонное царство Бессонное царство

Как перестать гонять мысли по кругу и быстро заснуть?

Лиза
Как нарядить «зеленую» елку: 7 экологичных идей новогодних украшений Как нарядить «зеленую» елку: 7 экологичных идей новогодних украшений

Как украсить дом к Новому году без лишних затрат и вреда для окружающей среды

РБК
Ореховый торт без муки Ореховый торт без муки

Старинный рецепт поразительного орехового бисквита

Weekend
«Ты можешь все»: мотивация или заблуждение? «Ты можешь все»: мотивация или заблуждение?

Что нас ограничивает и так ли плохо видеть границы своих возможностей?

Psychologies
Правила жизни Андрея Сахарова Правила жизни Андрея Сахарова

Андрей Сахаров — об атомной бомбе, отсутствии страха и религиозности

Arzamas
Сергей Брилев: Разведка. «Иван» наоборот. Отрывок из книги Сергей Брилев: Разведка. «Иван» наоборот. Отрывок из книги

Глава из книги Сергея Брилева об агентах-«ледорубах», работавших в тылу нацистов

СНОБ
«Положить все яйца в одну корзину и наблюдать». Как основатели Burger King нашли спасительные инвестиции и придумали воппер «Положить все яйца в одну корзину и наблюдать». Как основатели Burger King нашли спасительные инвестиции и придумали воппер

Отрывок из книги Burger King Джеймса Макламора об истории становлении империи

Inc.
Making of: как создавался рисунок на корешках номеров Esquire Making of: как создавался рисунок на корешках номеров Esquire

Рисунок на корешках журнала Esquire — арт-проект на тему конца света

Esquire
Известные люди, которые считались предателями у себя на родине Известные люди, которые считались предателями у себя на родине

Как быстро растут чужие предатели!

Maxim
Исследование Inc.: российский венчурный рынок в 2020 году вырос почти вдвое Исследование Inc.: российский венчурный рынок в 2020 году вырос почти вдвое

Российский венчурный рынок в 2020 году вырос почти в два раза

Inc.
Правила жизни Стивена Спилберга Правила жизни Стивена Спилберга

Правила жизни режиссера Стивена Спилберга

Esquire
«Кто-то ставит Шекспира, кто-то ставит Чехова, а я ставлю Малевича» «Кто-то ставит Шекспира, кто-то ставит Чехова, а я ставлю Малевича»

Драган Живадинов о театре в невесомости и искусстве информанса

Weekend
Кинотерапия: фильмы как лекарство для души Кинотерапия: фильмы как лекарство для души

Почему режиссеру порой за два часа удается то, с чем терапевт работает месяцами

Psychologies
Химики изготовили дешевый катализатор для производства углеводородов из углекислого газа Химики изготовили дешевый катализатор для производства углеводородов из углекислого газа

Основная особенность этого катализатора — баланс карбида и оксида железа

N+1
Животный инстинкт Животный инстинкт

Новая волна интереса к сильным анималистичным композициям

Glamour
От Ice Bucket до Skibidi: 10 самых популярных челленджей От Ice Bucket до Skibidi: 10 самых популярных челленджей

Самые знаменитые интернет-челленджи и флешмобы

РБК
Шифр в записке серийного убийцы Зодиака разгадали спустя 51 год. Это сделали криптографы-любители Шифр в записке серийного убийцы Зодиака разгадали спустя 51 год. Это сделали криптографы-любители

Два программиста и математик взломали шифр Зодиака

TJ
«Одного за другим»: история мексиканки, которая три года выслеживала убийц своей дочери, но погибла от рук картеля «Одного за другим»: история мексиканки, которая три года выслеживала убийц своей дочери, но погибла от рук картеля

Мириам Родригес почти в одиночку отомстила за убитого ребёнка

TJ
48 м² 48 м²

Дизайнер Ариана Ахмад придумала необычную замену советской стенке в квартире

AD
Каверны: пустоты в дне судна, или как это работает Каверны: пустоты в дне судна, или как это работает

Вода для корабля – родная стихия. Но слишком вязкая

Популярная механика
Тело мастера. На экраны выходит документальный фильм «Диего Марадона» Тело мастера. На экраны выходит документальный фильм «Диего Марадона»

Азиф Кападиа реконструирует миф о великом футболисте и несчастном гении

СНОБ
Как слушать и слышать того, с кем вы не согласны Как слушать и слышать того, с кем вы не согласны

Как попробовать разобраться в чужой позиции?

Psychologies
Росс Маккензи: Магазин из Ниоткуда Росс Маккензи: Магазин из Ниоткуда

Глава из книги Росса Маккензи «Магазин из Ниоткуда»

СНОБ
Петербургские «Кресты» Петербургские «Кресты»

Имена арестантов «Крестов» вошли в учебники, само здание — памятник архитектуры

Дилетант
30 лет – это свобода! 30 лет – это свобода!

Разговор с одним из самых востребованных музыкантов

Playboy
Найден способ превращать ненужный полиэтилен в ценный клей Найден способ превращать ненужный полиэтилен в ценный клей

Этот процесс превращает пластиковые отходы в нечто более ценное

Популярная механика
10 слов, помогающих понять турецкую культуру 10 слов, помогающих понять турецкую культуру

Стыд, честь, уважение — слова, которые помогают понять турецкую культуру

Arzamas
Никто не знает, как далеко зайдут российские хакеры Никто не знает, как далеко зайдут российские хакеры

Кибератака на череду поставок обрушилась на IT-компанию SolarWinds

GQ
Открыть в приложении