Рассказ о том, как сохранить всех людей на земле

СНОБКультура

Красная книга улицы Мира

Рассказ о том, как сохранить всех людей на земле.

Константин Зарубин

Олеська

Разница между нами была простая. Мой отец, шахтер и пьяница, ударил меня ровно один раз за все детство. Ко мне медсестра тогда пришла — уколы делать от воспаления легких. Я заныл, в шкафу от нее спрятался, и папа вытащил меня оттуда и дал с размаху по жопе.

Олеськин отец, шахтер и пьяница, бил их каждый месяц. Олеську бил, Вику бил (ее сестру старшую). Мелкого Дрюшу не бил, пока тот не дорос до старшей группы садика. Зато потом, особенно с первого класса, порол его чаще всех, потому что «пацана» надо было из Дрюши сделать.

Тетю Лену, жену, он, само собой, тоже бил, в том числе по спине молотком для отбивания мяса, но это обстоятельство на роль водораздела не годится. Жен у нас на улице Мира так или иначе били все папы, включая моего. Радикальная мысль о том, что поднимать на жену руку вообще нельзя, даже по пьяни, никому не приходила в голову.

Поэтому демаркационную линию проще всего провести по детям. Одних не били, шлепали разве что слегка. Других бил отец, третьих мать, четвертых колотили оба родителя. Был еще вариант, когда порола бабушка, потому что папа уже успел под лаву попасть или за плохо изолированные провода взяться в забое, или утонуть спьяну, а мама тоже спилась — ну, или сбежала с улицы Мира в какой-нибудь Петрозаводск, чтобы с ума не сойти раньше времени. Но у Олеськи была, как говорили, благополучная, полная семья с типовым распределением обязанностей. Крепкие шахтерские руки ко всем прикладывал отец.

Как-то все это кошмарно выглядит, когда написано черным по белому на гладеньком экране. Вероятно, потому что было кошмаром и на улице Мира, когда происходило.

Надо только не забыть, что мы такими категориями не думали. Олеська мне завидовала, конечно, что меня одна мама лупит, причем рукой, редко тапком, и потом конфеты сует и варит какао в приступе раскаяния. А я Олеське завидовал, что у нее фломастеры двадцати четырех цветов и больше программ по телевизору. И все мы завидовали Юльке Соловьевой, потому что отчим ей личную комнату из кладовки сделал и потому что они на Черное море один раз ездили. Но Юльку зато мама стегала за двойки скакалкой. Однажды разогнала гостей прямо с Юлькиного дня рождения в наказание за не помню что. Одним в одном везет, другим в другом. Как-то так мы думали.

Подлинное равенство, впрочем, было только в одном месте — в садике номер пять на Тополиной аллее. Туда вся улица Мира ходила. И все, даже самые небитые, огребали тапком или свернутым журналом от воспиталки Ирины Робертовны. Она нас ненавидела за то, что муж когда-то заставил ее из Риги переехать. Иногда давала по башке, если ее имя выговорить не можешь (а почти никто не мог). Но чаще всего била во время тихого часа. Шепнешь два слова соседней раскладушке — и сразу бум-бум-бум гремят шаги в твоем направлении. Одеяло рывком в сторону, одна огромная рука вжимает твое тельце в матрас, другая, которая с журналом, наотмашь бьет по жопе: ррраз, два, три. В этот момент главное было не заорать. Если заорешь — отхлещет по полной и родителям еще скажет, что хулиганил во время сна.

В школе равенство кончалось. Там учительницы были разные. Моему классу досталась Жанна Юрьевна, про которую не скажешь особо ни плохого ничего, ни хорошего. Орала много, рамы заставляла мыть (третьеклашек, на втором этаже, без какой-либо страховки). Отправляла к врачу, если «ручку неправильно держишь». Но не била никого. Аню Терентьеву очень жалела. Та регулярно с синяками приходила в школу, иногда сидеть не могла нормально. Один раз, помню, Жанна Юрьевна расплакалась, пока Аня ее обнимала, прижимая к вязаной учительской кофте лицо с кровоподтеком.

Юльке Соловьевой не повезло. Их класс взяла Туранчокс (настоящего имени честно не помню). Нетрудно догадаться, что Туранчокс была небольшого роста, с жидковатыми черными волосами, стянутыми в коровий блин на затылке. У нее, наверное, была какая-нибудь дурацкая судьба несложившаяся, но Юльку и Юлькиных одноклассников эта судьба не интересовала совершенно. Их интересовало, кого Туранчокс бьет линейкой и ставит лицом к стене сбоку от доски, а кого не бьет и не ставит.

В отличие от воспиталки Ирины Робертовны, которая ненавидела и стебала всех одинаково, Туранчокс определяла себе любимчиков — примерно четверть класса, причем по каким-то мутным критериям, не очень связанным с успеваемостью. Любимчики не знали, как жжется удар линейки, и никогда не считали бугорки в зеленой краске на стене. Туранчокс на них даже не орала почти. Юлька Соловьева угодила в любимчики и гордилась этим весь первый класс, но во втором классе стало ясно, что быть любимчиком Туранчокс хуже, чем не быть, потому что три четверти одноклассников тебя ненавидели. После уроков оттягивались на тебе, как могли.

А Олеське повезло. Она попала к Нине Маратовне и всю начальную школу проучилась в советской киносказке про мудрую, спокойную как танк учительницу, которая все понимает и никогда не повышает голос. Ну, почти никогда. Нина Маратовна тоже была маленькая, вряд ли сильно выше Туранчокс, и тоже собирала свои негустые волосы в бесформенный пучок на затылке, только волосы были седые, не черные. Вместо вязаных кофт Нина Маратовна носила мешковатые платья, бордовое и темно-серое. Зимой набрасывала на платья синий жакет, который на меня даже тогда нагонял смутную тоску, а сейчас, когда вспоминаю, за горло берет.

Остальные компоненты Нины Маратовны тоску, наоборот, разгоняли. Особенно ее добрая улыбка с металлическим зубом и ее речь — мягкая, текучая, прозрачная какая-то. О чем бы Нина Маратовна ни говорила, всегда было впечатление, что она тебе хорошую новость сообщает, которой ты ждал много недель.

Может, я сгущаю розовые краски, потому что в тот месяц, когда Нина Маратовна подменяла у нас Жанну Юрьевну, заболевшую в середине первого класса, она действительно хорошую новость объявила. Все мальчишки той зимой хотели набор для строительства деревянной крепости с пушечками, и шахта №3, которая над нами шефствовала, вдруг привезла в школу сразу десять таких наборов, чтобы первоклашки играли на переменах. Все были в экстазе, кроме сына директрисы, которому этот набор уже достали по блату.

Но я не думаю, что сильно сгущаю. Эйфория от пушечек длилась всего пару дней, наборы утратили статус мечты, и мы их тут же раздербанили и потеряли к ним интерес. А голос Нины Маратовны действовал на нас по-прежнему. Отчетливо помню, как наши девчонки стали выстраиваться у ее стола на переменах, и даже некоторые мальчишки, начиная с меня, не убегали играть и драться, а мялись в кабинете, ждали своего шанса рассказать ей что-нибудь:

— Нин Маратна, Нин Маратна, а я, а у меня, а со мной, а я тоже!

Олеськин класс ужасно ее ревновал в тот месяц. Их девчонки, когда могли, вообще не отступали от Нины Маратовны ни на шаг. Она перемещалась по коридору, как гусыня во главе выводка черно-коричневых гусят в желтых и серых колготках. В последний день третьего класса, когда кончилась начальная школа и наступило лето, после которого, перепрыгнув фиктивный четвертый класс, надо было ходить в корпус для больших, у Олеськи в кабинете стоял безутешный рев:

— Нин Маратна, мы вас будем навещать! Нин Маратна, мы вас не забудем никогда! Нин Маратна, почему вы т-т-только в на-на-начальных классах ве-ве-ведете...

Помню, как Олеська пришла на остановку с красными глазищами, мучительно икая. В автобусе ее трясло в два раза сильней, чем обычно трясло на дырявом асфальте, который изображал дорогу от нашей школы до второй остановки (по требованию) на улице Мира. Я стоял с Олеськой на задней площадке и вел себя как настоящий мужчина, то есть бубнил, что все фигня и ничего страшного, вместо того чтобы заткнуться.

Но это случилось через целую вечность после Красной книги. Это случилось в конце мая, а май — самый далекий месяц от сентября, потому что с одной стороны между ним и сентябрем лето, а с другой — учебный год, и они в равной степени бесконечны.

Отмотав бесконечность назад, мы попадаем в сентябрь третьего класса. Это был красивый сентябрь (некрасивых не бывает). В разбухших канавах вдоль улицы Мира плавали желтые листья. Солнце временно садилось прямо за вагонетку, которая вытряхивала пустую породу на левый бок Нового терриконика. Без пятнадцати восемь утра на остановке пахло ранними заморозками. Круглые сутки пахло поздними яблоками. Тяжелые ветви яблонь свисали через забор, и бабушки посылали девочек с ведрами собрать с них весь урожай, пока не пообрывали «цыганята», которых никто никогда не видел.

Где-то в эти дни Нина Маратовна рассказала Олеськиному классу про Красную книгу. На природоведении, скорее всего, хотя кто скажет наверняка — у Нины Маратовны на любых уроках стихийно царила интегрированная модель обучения.

На Земле, рассказала Нина Маратовна, все больше людей и все меньше животных. Вот у нас в районе, например, когда-то водились медведи, волки, лисы, лоси, а теперь наш город вырос, люди построили шахты, заводы. Животные ушли, остались только нервные белки в парке за колесом обозрения. Вот Леша Беззубенко один раз ежика нашел в кустах у спортклуба — помните, как мы все Леше завидовали? (Все посмотрели на Лешку Беззубенко и засмеялись, а он покраснел от гордости и счастья, всплывшего из памяти.)

Без животных, продолжила Нина Маратовна, без медведей и ежиков наша страна, весь мир наш был бы совсем другим. Представьте: целый мир — и в нем ни одного больше медведя! Ни одного ежика! Нигде! Картинки одни остались в учебнике природоведения. (Класс ахнул. Олеська схватилась руками за щеки.) Какой бедный, какой скучный это был бы мир, по сравнению с нашим. А ведь даже в нашем мире столько животных уже исчезло. Морская корова, такая большая, такая добрая, больше не плавает в океане. (У девочек на передних партах заблестели слезы в глазах.) Птица дронт — очень смешная, очень неуклюжая, совершенно безобидная птица, она на острове жила между Индией и Африкой — эта птица осталась только в сказке, только у Алисы в Стране чудес, потому что в настоящем мире люди ее съели.

К счастью, поспешила успокоить класс Нина Маратовна, ежиков и бурых медведей еще много за пределами нашего района. Но их все равно надо беречь, и еще больше надо беречь других прекрасных животных, которых совсем мало. Поэтому ученые ходят в экспедиции, следят внимательно, сколько разных животных где осталось, не исчезают ли они. И чтобы люди знали, чтобы каждый из нас знал, каких животных надо беречь больше всего, в нашей стране издают специальную книгу — Красную книгу.

На этих словах Нина Маратовна показала классу первый том второго издания «Красной книги СССР» из школьной библиотеки. Она заговорила о том, как на животных, занесенных в Красную книгу, запрещено охотиться, и что в местах, где они живут, наша страна старается не строить новые шахты и новые заводы. Олеська слушала, но смотрела уже не на доброе лицо Нины Маратовны, объявлявшей хорошую новость о спасении редких животных, а на малиновую обложку с золотыми буквами, тогда еще новенькую. «Редкие и находящиеся под угрозой исчезновения виды животных и растений» — пояснял красивым столбиком золотой курсив слева от названия.

Олеська слышала выражение «Красная книга» раньше, слышала про какие-то «виды, занесенные в Красную книгу» и смутно догадывалась, что эта книга имеет государственную, то есть волшебную власть, но до того урока не знала, какую власть и над чем. Кто бы мог подумать, что «виды» — это живое? Теперь она поняла, в чем сила Красной книги, и, главное, увидела своими глазами, что эта книга существует не только где-то в Нашей Стране, как Черное море, дружба народов и мороженое на палочке, а прямо в руках у Нины Маратовны — так близко, что можно потрогать.

Из-за этой близости государственно-волшебная сила первый раз в жизни показалась Олеське управляемой. Эта сила, подумала Олеська, была примерно как электрический ток, служивший признаком двадцатого века на улице Мира.

Никто никогда не мог толком объяснить Олеське, что такое ток, почему он зажигает люстры и оживляет телевизор, но все знали, откуда он берется (из Теплоэлектростанции), и управлять им было проще простого: щелкнул выключателем — и готово. Красная книга работала похожим образом. Нина Маратовна не объяснила, почему сила Красной книги действует на людей, как она заставляет нашу страну не рыть новые шахты в местах проживания медведей, но источник силы был ясен (Ученые в Экспедициях), и почти ясно было, что именно требуется сделать, чтобы защитить этой силой животное. Надо было занести животное в Красную книгу, то есть напечатать его название в окружении научных слов на больших страницах, которые Олеська потом листала на столе у Нины Маратовны всю перемену, то и дело зачитывая редких животных и самые научные слова столпившимся вокруг одноклассникам.

Не думайте, что Олеська была наивной. О нет, она понимала, что аналогия с выключателем не совсем точна. Кто попало, вроде нее или даже Нины Маратовны, не мог занести животное в Красную книгу — это умели только люди, которые печатали книги и жили в Ленинграде. Эти люди, наверное, были как электрики, которые однажды приезжали менять столбы и провода, и на улице Мира больше месяца не было света. Все это время Олеська собиралась с духом, чтобы спросить электриков о природе тока (они-то уж по-всякому знали), и так и не собралась. Но если бы она встретила людей, печатающих Красную книгу, она бы осмелилась подойти к ним и спросить, потому что они-то уж по-всякому не орали и не пахли, как папа с дядей Мишей и дядей Бугром во время пьянки. Они, наоборот, всегда носили свадебные пиджаки, как люди в телевизоре, и говорили «дорогие товарищи» и «добрый вечер».

После уроков Олеська долго представляла, как Нина Маратовна свозит их в Ленинград — в место, где печатают Красную книгу. Во втором классе они один раз ездили в Театр юного зрителя, пять часов туда и пять обратно, Олеську тогда укачало, она наблевала на сиденье «Икаруса», водитель визгливо матерился и заставил ее тереть сиденье бензиновой тряпкой, и дома ей дали подзатыльник и сказали, что никуда она больше не поедет, пока не перестанет блевать в автобусах. Но Нина Маратовна пообещала, что поговорит с родителями перед следующей поездкой, и в Олеськиных фантазиях этот разговор уже состоялся. Она приехала в Ленинград к издавателям Красной книги, а они как раз издавали новую Красную книгу. У них оставалось место на одной странице, как раз на одно дополнительное животное.

— Может, у вас, ребята, есть на примете хорошее животное? — спрашивали издаватели.

Олеське очень нравилось выражение «есть на примете», и она тянула руку и говорила:

— У меня есть на примете очень хорошее животное!

Животное называлось «сохатый». Олеська знала наверняка, что сохатый — редкое животное, потому что дядя Бугор рассказывал папе, что видел в лесу последнего «нормального сохатого» «… знает когда». При этом сохатого пока точно не было в Красной книге — Олеська проверила по алфавиту. Она никогда не видела фотографий или рисунков сохатого, но, насколько она могла судить, сохатый был как лось, только раза в два больше и величественней, с кустистыми рогами до второго этажа. Наверно, поэтому почти всех сохатых уже перестреляли охотники вроде дяди Бугра. Сохатого надо было обязательно занести в Красную книгу, чтоб его перестали убивать и чтобы в его лесах не строили заводы и шахты.

Перед сном, несмотря на промозглый осенний дождь, Олеська побежала по-большому не в помойное ведро в кладовке, а в сортир на улице. Он стоял между дровяными сараями и обслуживал все четыре семьи из нашего дома. Там было два очка, разделенных щелястой перегородкой.

На Олеськино счастье, второе очко пустовало. Никто оттуда не кряхтел. Было темно и тихо, только по рубероидной крыше постукивали частые капли. Удостоверившись, что никто ее не слышит, Олеська произнесла заветную фразу вслух:

— Сохатый занесен в Красную книгу.

Слова были такие весомые и вкусные, что она сразу же повторила их погромче:

— Сохатый занесен в Красную книгу!

Она повторила их еще несколько раз, пока машинально комкала и разминала в руках газету «Известия», нарезанную на щедрые восьмушки, и применяла ее по главному назначению. Потом она слезла с очка и минут пять стояла молча в пахучей сырой темноте, слушая шум дождя и наблюдая сквозь щелку в двери, как за белой занавеской в желтом прямоугольнике окна хлопочет силуэт тети Гали Тимохиной. Тимохины жили в квартире между нашей и Олеськиной, у них был сын, который четыре года спустя жестоко влюбился в Юльку Соловьеву, а еще через четыре погиб в Чечне, но Олеська не знала ничего о будущем, кроме того, что ей хотелось побыстрее вырасти, уехать в Ленинград и стать человеком, издающим Красную книгу.

Тетрадка

На следующий день Олеська долго караулила подходящий момент. Четвертым и пятым уроком были труды, их вели другие учителя, и это, с одной стороны, расстраивало Олеськин план, а с другой — давало шанс, потому что, если смотаться с трудов пораньше, можно было подловить Нину Маратовну где-нибудь возле учительской и поговорить с ней вообще без одноклассников.

Как на удачу, в тот день у них была не готовка с последующим кормлением мальчиков в стиле «глава семьи пришел с работы», а кройка и шитье. Тетя Лена, Олеськина мама, работала в ателье портнихой, брала много халтуры на дом, и все семейное шитье и штопанье, от папиных трусов до Дрюшиных распашонок, лежало на дочерях. Вернее, чаще всего на Олеське, потому что Вика свою долю начала спихивать на младшую сестру, едва та научилась относительно крепко держать иголку и ножницы.

В общем, Олеська выполнила задание в два раза быстрей остальных, к началу пятого урока. Трудовичка похвалила ее и хотела заставить помогать одноклассницам. Олеська не стала качать права (качание прав никому никогда не помогало ни в школе, ни на улице Мира), она просто наврала на скорую руку, что ей нужно забрать Андрюшу из садика, Вика сегодня не может.

— Меня выпорют иначе, — добавила она для верности.

Трудовичка сдалась. Она не знала, может ли Вика забрать Андрюшу, но знала, каких детей бьют ремнями и скакалками, а каких ладошкой шлепают. Все учителя это знали, кроме физкультурника Степаныча, для которого все дети были одинаковые: спортинвентарь «ребенок» в наборах по 25–30 штук, размер от малого до крупного. Даже Туранчокс знала, кого дома бьют, хотя ей, кажется, наплевать было.

Улизнув с трудов, Олеська первым делом заглянула в свой кабинет, девятый. Тут ей опять повезло. В девятый не поставили другой класс на пятый урок, а у Нины Маратовны было окно перед продленкой. Она сидела за своим столом возле фикуса, думала о болезни мужа и проверяла тетрадки — так же машинально, как Олеська разминала восьмушки газеты «Известия» накануне.

— Олеся? — Нина Маратовна отложила ручку и улыбнулась. — Случилось что-то?

Олеська замотала головой.

— Я передник для мишки сшила первей всех, Майя Григорьна меня отпустила. Я к вам на секундочку, можно?

Нина Маратовна сказала, что конечно можно. Олеська подошла к ней, поставила на пол портфель и взялась обеими руками за краешек стола, так что на виду остались только два больших пальца, украшенных царапинами, уколами, фломастером и позавчерашней зеленкой.

У нее был заготовленный вопрос, но вдруг не нашлось смелости его задать. За спиной Нины Маратовны стоял книжный шкаф со стеклянными дверцами, а в шкафу — четыре шеренги книг с разномастными корешками, и Олеська чувствовала себя голой рядом с этими книгами. Они как будто стыдили ее за дурацкую мечту. Все, что казалось таким сбыточным под стук вечернего дождя, теперь отодвинулось в самую дальнюю даль Нашей Страны, куда-то за озеро Байкал или на Красную площадь.

— Нина Маратна, — сказала она наконец, разглядывая обгрызенный ноготь у себя на большом пальце. — А где нужно учиться, чтобы издавать книги? Чтоб…

Она набрала в легкие много воздуха, покраснела и умолкла, стесняясь продолжать. Зажмурилась даже ненадолго. Это помогло — во мраке слова будто сами выпали изо рта:

— … чтобы вот, ну например, Красную книгу издавать? Про животных? Это в Ленграде, да? В институте?

Она добавила про Ленинград и институт, чтобы Нина Маратовна не подумала, что она, Олеська, не представляет себе, каких нечеловеческих усилий это требует — стать издавателем Красной книги.

— Ты книги хочешь печатать, когда вырастешь? — спросила Нина Маратовна очень серьезно. — Хочешь в типографии работать, где книги печатают?

Олеська не была уверена, что хочет работать именно в «типографии», но все же кивнула.

— Да… Вот, например, где Красную книгу — вы которую показывали вчера. Это в Ленград надо ехать, да?

— Да, в Ленинграде учат на печатников. Но, чтобы стать печатником, не обязательно в институте учиться. В Ленинграде есть техникум печати очень хороший, туда можно после восьмого класса пойти.

На этот раз даже сама Нина Маратовна чувствовала, что сообщает хорошую новость. Разумеется, ей слабо верилось, что мечта о карьере печатницы доживет в Олеськиной голове до восьмого, по-новому девятого, класса. Но ведь хорошо бы, если б дожила. Это была дельная, в меру красивая мечта для лупоглазой чернявой девочки с улицы Мира, которая стояла перед ней в штопаной форме своей старшей сестры.

Нина Маратовна работала в школе тридцать два года, из них двадцать четыре в нашем городе. Она определяла вероятное будущее местных детей с той же легкостью, с какой бывалый врач ставит диагноз «внутрибольничная пневмония». Критерий у нее был простой. Те, кого дома не пороли, еще могли как-то вырваться при удачном стечении обстоятельств. Могли закончить полную среднюю, поступить в институт в Ленинграде, вообще уехать куда-то, помимо армии. А те, кого пороли, вырваться не могли. И удачные обстоятельства, вроде добрых учителей или явных способностей, были этим детям как мертвому припарки.

Какой-нибудь шибко дотошный товарищ, отличающий причины от корреляций, спросил бы, конечно, а нет ли тут какого третьего фактора, обусловливающего и порку, и будущее. Но Нину Маратовну не волновали третьи факторы. Она видела перед собой ребенка, который не раз приходил в школу со следами побоев. Девочка дерганая, неуверенная, плачет непредсказуемо, есть сестра и братик, дома загружена, успеваемость средняя. Техникум печати для нее — самый подходящий свет в конце тоннеля. Там наверняка и стипендия не самая плохая, и общежитие иногородним, и приработок в Ленинграде всегда найдется. Вон она как шьет хорошо, вся в мать. Лишь бы старшая девочка тут осталась — тогда эту легче отпустят после восьмого. Тьфу ты, после девятого.

Но Олеська не услышала в словах Нины Маратовны хорошей новости. Ее насторожило слово «техникум». У нас же в городе был техникум, и Олеська знала людей, которые в нем учились, — хотя бы ту же маму Юльки Соловьевой или Димку Авдеева с улицы Девятого мая. Олеська знала, что после техникума не живут в Ленинграде и не говорят «добрый вечер», и свадебные пиджаки надевают только на свадьбу и на похороны.

— Нет, — сказала она с неожиданной решимостью. — Я хочу не печатать, я хочу издавать. Я Красную книгу хочу издавать, как вы показывали вчера.

Она оторвала взгляд от своего ногтя и несколько секунд глядела прямо в лицо Нине Маратовне — храбро, чуть ли не с вызовом.

— Иди-ка сюда, — сказала Нина Маратовна, разворачиваясь на стуле.

Олеська вприпрыжку обогнула стол и прижалась к Нине Маратовне. Та обняла ее и стала гладить по голове между толстых черных косичек.

— Молодчинка, — сказала Нина Маратовна. — И правильно. И правильно. Так им всем и надо. Поедешь в институт в Ленинграде. Научишься всему, диплом получишь. Будешь Красную книгу издавать.

— Я хочу, чтобы сохатый был в Красной книге, — призналась Олеська в плечо Нины Маратовны. — И вообще, чтобы все животные. Не только редкие.

— И правильно, — сказала Нина Маратовна. — Знаешь что, — она отняла руку от Олеськи и выдвинула средний ящик своего стола. — Давай-ка ты прямо сегодня начнешь этому делу учиться.

Олеська скосила глаза и увидела, как рука Нины Маратовны вытащила из ящика тетрадь в алой дерматиновой обложке. Тетрадь была самая толстая из возможных, на девяносто шесть листов. Рука Нины Маратовны держала ее обратной стороной к Олеське. «Цена 46 коп.» — прочитала Олеська.

— Держи, — сказала Нина Маратовна. Через пару мгновений, когда Олеська отцепилась от ее платья и жадно схватила тетрадь обеими руками, она добавила: — Заведешь свою первую Красную книгу.

Авторизуйтесь, чтобы продолжить чтение. Это быстро и бесплатно.

Регистрируясь, я принимаю условия использования

Рекомендуемые статьи

Хищницы в городе: женщина за 40 желает познакомиться Хищницы в городе: женщина за 40 желает познакомиться

Почему общество осуждает отношения женщина за 40 с мужчинами младше?

СНОБ
Атака зомби Атака зомби

Язык, как заметил один профессор, — дом бытия

СНОБ
Обаятельные транжиры без угрызений совести. Как не стать жертвой манипуляций психопата Обаятельные транжиры без угрызений совести. Как не стать жертвой манипуляций психопата

Отрывок из книги «Змеи в костюмах» о токсичных психопатов на работе

Inc.
Лето звездный Лето звездный

Джаред Лето признается в любви к русским женщинам и выбирает свой аромат

Vogue
Не бойся действовать Не бойся действовать

Женщина, работа и воля к лидерству

kiozk originals
Лик коммунизма Лик коммунизма

Кто стоит за убийством родственников лидера КНДР Ким Чен Ына

Esquire
Как научиться говорить нет Как научиться говорить нет

В жизни каждого человека есть ситуации, в которых сложно сказать «нет»

Домашний Очаг
10 самых запомнившихся фотографий от зонда 10 самых запомнившихся фотографий от зонда

Удивительные снимки Сатурна и его спутников

National Geographic
Костюм решает все Костюм решает все

Лишь на первый взгляд кажется, что облик власти до крайности консервативен

The Rake
Политика — зашквар Политика — зашквар

Могут ли видеоблогеры изменить страну и мир

Русский репортер
10 хитростей, чтобы взбодриться осенью 10 хитростей, чтобы взбодриться осенью

Меньше тепла и солнца, больше стресса. Осенью падает не только температура и листья с деревьев, но и наш жизненный тонус. Журналист и писатель Изабель Артюс делится способами, как не дать ему снизиться до нулевой отметки.

Psychologies
Робби Уильямс: Веселиться вы умеете! Робби Уильямс: Веселиться вы умеете!

О России, диете и секрете счастливого брака

Лиза
Черная полоса Черная полоса

Бывает, что неприятности и проблемы начинают сыпаться как из рога изобилия

Лиза
Цыганское счастье Цыганское счастье

Цыгане во всех странах всегда были скитальцами и изгоями

National Geographic
Мария Берсенева: Нельзя держать душу нараспашку! Мария Берсенева: Нельзя держать душу нараспашку!

Интервью с актрисой, снявшейся в детективе «Майор и магия»

Лиза
Брайан Ферри: Говорить о политике — как стрелять себе по ногам Брайан Ферри: Говорить о политике — как стрелять себе по ногам

Брайан Ферри о тихой деревенской жизни, Брекзите и поездках в Россию

СНОБ
Mazda CX-5 – Peugeot 3008 Mazda CX-5 – Peugeot 3008

Чем еще, кроме яркой внешности, способны нас порадовать Peugeot и Mazda

АвтоМир
Жизнь как чудо Жизнь как чудо

Маленькие чудеса и большое сердце Елены Перминовой

Glamour
Можно моложе Можно моложе

Что такое контурная пластика и как она работает

Домашний Очаг
7 мифов про электромобили 7 мифов про электромобили

Мы проверили семь самых популярных мифов про электрокары

CHIP
Алена Хмельницкая: «Английскую няню ребенку нужно брать как можно раньше» Алена Хмельницкая: «Английскую няню ребенку нужно брать как можно раньше»

Можно ли вырастить ребенка-билингва в русскоязычной семье? Своим опытом делится актриса Алена Хмельницкая.

Psychologies
Шварценеггеру – семьдесят! Шварценеггеру – семьдесят!

Поднимаем бокал за Железного Арни

Игромания
Баста Баста

У Василия Вакуленко множество образов, но именно рэпер Баста собрал полный зал

GQ
Как остаться верным Windows 7 Как остаться верным Windows 7

Компания Microsoft отправила полюбившуюся многим «семерку» в отставку

CHIP
Комсомольский комсомолец Комсомольский комсомолец

Уголок желтой прессы

Maxim
Это придумали до нас Это придумали до нас

Изобретения, опередившие время

Мир Фантастики
Я привыкла сама содержать свою семью Я привыкла сама содержать свою семью

Интервью с Ольгой Тумайкиной

Добрые советы
Бесконечная победоносная война Бесконечная победоносная война

Российская военная компания в Сирии преследовала две важнейшие цели

СНОБ
Валдис Пельш:  Рассказывать истории – это мое! Валдис Пельш:  Рассказывать истории – это мое!

О первом парашютном прыжке и о том, чем ему помогает философское образование

Лиза
Хватает ли ребенку грудного молока? Хватает ли ребенку грудного молока?

Как понять, что малыш не наедается грудным молоком?

9 месяцев
Открыть в приложении