Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Владимир Стеклов: «Дерзай!» Этот девиз Наполеона мне очень близок»
«У меня было два замечательных предложения: сниматься в «Чонкине» у Эльдара Рязанова или в «Такси-блюз» у Павла Лунгина, где я был утвержден и меня ждали. Я был утвержден и там и там, но выбрать можно было только одно. И я выбрал то, чего в результате не случилось по не зависящим от меня причинам. А именно — Чонкина. И ты думал: ну а какой здесь может быть выбор? Что делать — грохнуть об пол стулом или кулаком по столу? И кому грозить-то, небесам?»
— Вы выросли в Астрахани. Что до сих пор вспоминаете?
— Это всегда лето, всегда Волга, днем купание и рыбалка, вечером — борьба с комарами и открытая площадка кино, где показывали киножурналы, мультфильмы и «Фитиль». Вот это самые-самые такие дорогие воспоминания. А еще кинотеатр «Октябрь» с его гигантскими пальмами, которые буквально росли в огромнейших кадках. Это тоже яркое впечатление.
— А кто из родителей больше верил в ваш путь артиста? Или они поначалу считали это несерьезным?
— Да нет, мама всегда меня в этом поддерживала.
— До Москвы у вас были и театральная студия в школе, и Астраханское театральное училище, армия, провинциальные театры... Какой из этих этапов был самым жестким по-человечески?
— Я думаю, что скорее это мое первое появление в Москве, потому что до того у меня было за спиной только два театра, и оба небольших. И тут сразу рывок в Москву, в столичную среду. Вот это было жестко! Но не было отчаяния, желания оставить все и сдаться. Нет, было горячее желание все преодолеть.
— Астрахань, Кинешма, Петропавловск-Камчатский, Москва — какой из этих городов повлиял на закалку характера?
— Я думаю, что, конечно, Москва. Я здесь уже 50 с лишним лет. Закалка, становление и характера, и, думаю, профессиональных качеств, случились именно тут. Все это Москва, Москва и Москва.
— Вы приехали сюда уже зрелым человеком, в 33 года...
— Да, в 33 года.
— Расскажите про свой первый день в столице. Что вы видели, что чувствовали?
— Я приехал в канун праздника 7 Ноября. Это было одно из самых популярных государственных торжеств, сюда можно добавить еще и 1 Мая. Не путайте со всенародно любимым Новым годом. Поэтому все было в иллюминации, транспарантах, флагах. И все это, конечно, опрокинулось на меня. Ничего подобного я прежде не видел. Помню, тогда сказал: «Конечно же, здесь и только здесь отныне!»
— Говорят, в маленьких провинциальных театрах часто совсем другая жизнь: меньше ресурсов, но больше настоящей близости с залом, с труппой. Чего вам больше всего не хватало в Москве — этой близости? Или, наоборот, хотелось именно масштаба и жесткой конкуренции?
— Всего этого было в достаточной мере, действительно много всего-всего-всего. Я понял, что фраза «Москва слезам не верит» — это ничто, потому что она не верит ничему и никому. Все остальное возможно только на подступах к Москве. Я не знаю, касалось ли это в такой же степени людей других профессий, но думаю, что да, потому что люди спорта, люди искусства — они в этом близки. Люди, которые начинали в провинции, а потом оказывались в этой среде, все испытывали одинаковые чувства. Кого-то это ломало, кого-то, может быть, закаляло, но в равной степени это касалось всех, потому что Москва не верит ничему. Чтобы здесь завоевать право я уж не говорю называться москвичом, а просто жить в этом городе и работать, надо было преодолевать и приобретать множество качеств, которые прежде тебе казались даже чуждыми, не твоими и далекими от твоих морально-нравственных представлений.
— Есть ли у вас та большая роль, после которой вы впервые почувствовали, что имеете право называться актером?
— Я думаю, в первую очередь это то, с чем я дебютировал в Москве, — театральные работы. Это Андрей Буслай из спектакля «Порог», а потом уже и Полиграф Шариков в «Дневнике доктора Борменталя», это и Тевье молочник из «Поминальной молитвы», это и Жак из «Жак и его Господин». Я называю не все роли, а именно те, у которых был ярчайший след, и ты понимал, что сейчас немножко напоминаешь комету, потому что оставляешь за собой сноп огня и искр.
— У вас около двухсот работ в кино, это не считая театра. Если честно, гордитесь этим?
— Только моя мама, царство ей небесное, занималась хронологией, что и когда было снято. А я как-то не особо этим увлекался. Сначала, конечно, обращал внимание, а потом оно само собой стихло. И только от журналистов я узнавал, или если в интернет приходилось заглянуть и убедиться в том, что действительно количество работ выросло. Хорошо, если все это действительно переходило еще и в качество.
— На съемках и на сцене у артиста случаются вещи разные: смешные, тяжелые, которые не попадают в прессу. Был такой момент, когда все пошло не по плану, а в итоге получилось?
— Таких эпизодов не то чтобы много — море. Обязательно и в театре, и в кинематографе, особенно на съемочных площадках. Хотя сильно изменилась сама природа этого процесса, но все равно отказывают тормоза, и у тебя самого тоже, и отказывает чувство юмора, потому что думаешь: ну можно к этому относиться как к казусу, но не как к драме, я уж не говорю о трагедии. И ты по-прежнему волнуешься, стоя за кулисами перед тем, как прозвучит третий звонок. Никуда это не исчезло, и ты только поражаешься своим молодым партнерам, у которых все иное, начиная от образования и заканчивая форматом ощущения профессии. Тут важнее многие иные критерии, а ты думаешь: боже мой, их занимает больше соблюдение райдера продюсерами и прочими людьми. А тебя это не занимает до сих пор в такой степени, как некие другие вещи: что происходит внутри тебя в этот момент, какая накопилась профессиональная, человеческая и физическая усталость, когда ты можешь по 16 часов быть на съемочной площадке. В 6:00 ты уходишь с площадки, а в 11:00 у тебя уже не просто репетиция, а генеральный прогон спектакля, вечером премьера, и ты потом только осознаешь все это и думаешь: «Бог ты мой!» Как будто какие-то предохранители держатся, но потом они не то чтобы перегорают — они теряют полностью свою эффективность, и ты чувствуешь себя в каком-то неясном и непонятном пространстве.
Оно даже нисколько не напоминает привычную атмосферу земли, города или какой-то местности. Ты где-то, и что с тобой делается, ты не осознаешь, это иное измерение, и это пугает. А порой ты начинаешь тосковать именно об этих моментах, потому что они тебя уносят туда, где мало чего-то похожего на привычную земную жизнь, и в то самое, что тебе в сновидениях казалось только возможно, а тут ты оказываешься в этой среде. Я бы сказал, между небом и землей, но это совсем не те масштабы, это совершенно точно другое измерение, у тебя появляется не только шестое чувство, но и другие, иные вещи тут существуют, тебе совсем не свойственные. Потом ты приходишь в себя и понимаешь, что вокруг опять все привычно, ты отдохнул, побывав в том сне. Он длится недолго, но для тебя там проходят годы, века, эпохи.
— Вы работали с очень разными режиссерами. Можете вспомнить одного, чей подход к актеру для вас по-настоящему все перевернул?