Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Василий Лановой. Последний рыцарь
В этой невероятной двойственности — внешность принца и душа простого труженика — и крылась главная разгадка феномена Ланового. Его жизнь напоминала захватывающий роман, где было все: страшная война, испепеляющая первая любовь, трагические потери, грандиозный успех и долгая, глубокая мудрость зрелости.
Те, кто живет в Москве и иногда гуляет по Арбату, часто могли видеть такую картину: среди спешащих прохожих в обычной суете вдруг вырисовывается фигура, заставляющая людей невольно оборачиваться. Идеально прямая спина, развернутые плечи, гордо посаженная голова. Шаг не старика, но юноши — стремительный, легкий, чеканный. На нем обычное пальто, но кажется, что это генеральская шинель или плащ венецианского дожа. Это шел он — Василий Семенович Лановой — человек, который для миллионов зрителей стал символом благородства, внутренней силы и безупречного актерского вкуса. В его образах всегда чувствовалась порода, не столько биологическая, сколько духовная: он умел быть и романтичным, и строгим, и бесконечно человечным. Главный аристократ советского кинематографа: принц Калаф, граф Вронский, офицер Иван Варавва. Человек, чья красота сводила с ума миллионы женщин, а голос, с его неповторимым, бархатным, чуть вибрирующим тембром, пробирал до самого сердца.
Казалось, в его венах течет голубая кровь старинного дворянского рода. Журналисты часто искали в его родословной скрытые корни — может быть, незаконнорожденный потомок графа? Или отпрыск белоэмигрантов? Лановой, слыша эти предположения, только запрокидывал голову и заразительно, раскатисто хохотал. А отсмеявшись, протягивал собеседнику свои руки — широкие, с крепкими узловатыми пальцами.
«Посмотрите на эти руки! — говорил он. — Это же руки крестьянина! Мои предки веками пахали землю, доили коров, сеяли да жали. Я чистокровный хохол из-под Одессы, сын неграмотных крестьян. Вся моя «аристократичность» — от мамы с папой, от их внутренней чистоты и природного достоинства».
В этой невероятной двойственности — внешность принца и душа простого труженика — и крылась главная разгадка феномена Ланового. Его жизнь напоминала захватывающий роман, где было все: страшная война, испепеляющая первая любовь, трагические потери, грандиозный успех и долгая, глубокая мудрость зрелости.
Семья Лановых перебралась в Москву из украинского села Стрымба Кодымского района Одесской области в голодный 1931 год. Отец, Семен Петрович, и мать, Галина Ивановна, были простыми, малограмотными людьми, но с невероятной силой духа. В Москве они устроились работать на химический завод. Жили в тесной комнатушке, но дружно, с песнями, с надеждой на светлое будущее. Впрочем, тогда вся наша страна так жила. Вася родился в 1934 году, вслед за ним — сестра Валя.
Лето 1941 года должно было стать самым счастливым. Родители собрали детей и 20 июня отправили их на поезде к бабушке с дедушкой, обратно в Стрымбу. Сами остались в Москве — нужно было закончить смены на заводе, планировали приехать через пару недель.
Вася, которому было всего 7 лет, запомнил этот день навсегда. На станции Абамеликово, когда они вышли из поезда, стояла странная, давящая тишина. В небе вдруг появились черные самолеты с крестами на крыльях. Они летели низко, с хищным воем, и от этого звука холодела кровь. Крестьяне, встречавшие поезд, смотрели в небо со смесью ужаса и непонимания. А потом кто-то страшно, надрывно закричал: «Война!»
Связь с родителями оборвалась в одночасье. Три с половиной года дети ничего не знали о матери и отце, а те не знали, живы ли их кровиночки в оккупации.
Это было время, которое выковало характер Ланового. Оккупация была румынской, затем немецкой. В селе стояли вражеские солдаты. Голод, страх, смерть, ходящая по пятам. Именно тогда произошел случай, который едва не перечеркнул всю будущую жизнь великого артиста.
Однажды немецкий солдат ради забавы решил подшутить над маленьким Васей. Он ехал на мотоцикле, увидел идущего по обочине мальчишку, остановился, достал автомат и дал очередь прямо над головой ребенка. Пули просвистели в нескольких сантиметрах от русых волос мальчика. Немец загоготал и уехал. А семилетний Вася остался стоять, скованный ледяным ужасом. Он не мог ни плакать, ни кричать.
Вечером бабушка заметила, что ребенок молчит. А когда он попытался заговорить, оказалось, что не может выговорить ни слова. Из-за сильнейшего нервного потрясения мальчик начал страшно заикаться. Он не мог произнести даже простейшие звуки — судорога сводила горло, губы дрожали. Для будущего актера это был бы приговор.
Лишь в 1944 году, когда Красная армия освободила Украину, за детьми приехала мама. Она была так истощена и больна, что дети сначала не узнали ее. Выяснилось, что все годы войны родители работали на химическом заводе в Москве, разливая вручную противотанковую жидкость — знаменитый «коктейль Молотова» и жидкость для зажигательных бомб. В цехах не было вентиляции, испарения химикатов разъедали легкие и нервную систему. За несколько лет молодые, здоровые крестьяне превратились в глубоких инвалидов, получив поражение нервов. Они отдали свое здоровье ради фронта, ради Победы.
Вернувшись в Москву, родители первым делом повели заикающегося Васю к врачу. Седовласый профессор, осмотрев мальчика, дал необычный совет: «Медикаменты тут не помогут, душа замерзла от страха. Пусть поет. Как только хочет что-то сказать и не может — пусть начинает петь. Протяжные, долгие песни».
И Вася запел. Он пел украинские народные песни, которые слышал от матери. «Дивлюсь я на небо та й думку гадаю...» — выводил тонким, ломающимся голосом. Часами, днями напролет он выпевал гласные звуки. Пел на улице, пел дома, пел, когда ходил за хлебом. Соседи смотрели на него с сочувствием, но этот метод сотворил чудо. Заикание ушло, оставив после себя лишь едва уловимую, очаровательную паузу перед некоторыми словами, которая позже станет фирменной чертой его интонации.
В послевоенной Москве жили бедно, впроголодь. Подросток Вася Лановой хулиганил с дворовыми пацанами, катался на подножках трамваев, лазил по крышам. Кто знает, как сложилась бы его судьба, если бы однажды он не забрел с другом в Дом культуры ЗИЛа на спектакль драмкружка.
Давали «Тома Сойера». Вася сидел в темном зале и не мог оторвать глаз от сцены. Волшебный мир кулис, свет софитов, декорации — все это казалось ему раем. После спектакля он робко постучал в дверь руководителя кружка, легендарного Сергея Штейна.
Штейн посмотрел на вихры, протертые на коленях штаны и дерзкий взгляд парня. «Читать умеешь? Ну читай». Вася прочел стихотворение. Штейн, обладавший абсолютным чутьем на таланты, сразу понял: перед ним самородок. Так заводской мальчишка заболел театром.
Но путь на сцену не был прямым. Окончив школу с золотой медалью, Лановой по настоянию родителей, желавших сыну «серьезной» профессии, поступил на факультет журналистики МГУ. Но проучился всего семестр: его разочаровало то, что журналист «обязательно кого-нибудь обслуживает». Театр звал, снился по ночам. Он забрал документы и в 1953 году поступил в Щукинское театральное училище.
Именно там, в стенах «Щуки», в его жизнь ворвалась она — его первая, безумная, разрушительная и прекрасная любовь — Татьяна Самойлова. Она была дочерью знаменитого актера Евгения Самойлова. Утонченная, с огромными, чуть раскосыми, по-восточному печальными глазами, грациозная — сказалось балетное прошлое. И он — статный, невыносимо красивый, с пылким взором и горячим темпераментом. Они столкнулись в коридоре училища, и это был удар током для обоих.
«Мы были как Ромео и Джульетта, — вспоминала позже Самойлова. — Вася подошел ко мне, посмотрел в глаза и спросил:
— Ты чья?
Я ответила:
— Я — папина и мамина.
А он сказал:
— Нет, ты моя».
Они поженились на втором курсе. Свадьба была бедной, студенческой. Купили в комиссионке простенькие обручальные кольца, расписались и пошли праздновать в крошечную комнатку. Они были счастливы тем сумасшедшим, эгоистичным счастьем юности, когда, кроме них двоих, в мире не существует больше никого.
Но жизнь оказалась жестче романтических грез. Оба были одержимы профессией. Оба — невероятно амбициозны. Лановой начал активно сниматься, Самойлова тоже искала свой путь в кино. Быт, отсутствие денег, постоянные репетиции — все это точило их союз. Но роковой удар нанесла болезнь.
На съемках фильма «Летят журавли» Татьяна заболела туберкулезом. Ей требовалось тяжелейшее лечение, строгий режим. И именно в этот момент выяснилось, что она беременна. Врачи категорически запретили ей рожать: это угрожало ее жизни, а ребенок, по их прогнозам, родился бы с тяжелыми патологиями.
Для Ланового, выросшего в патриархальной семье, где дети были высшей ценностью, аборт был немыслим. Он умолял ее оставить ребенка, обещал, что они справятся, что он будет работать день и ночь. Но Татьяна, испуганная прогнозами врачей и боящаяся упустить роли в кино, приняла решение прервать беременность. Причем, как выяснилось позже, это была двойня.
Когда Лановой узнал об этом, его мир рухнул. Он молча собрал вещи и ушел. Предательство, как он это воспринял, убило в нем то светлое и безоглядное чувство, которое связывало их. Они расстались. Это была рана, которая кровоточила даже спустя много лет.
