Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Сергей Угрюмов: «Зрители подходят ко мне, благодарят именно за «Ликвидацию», что бы я ни делал после»
«Я прочел Догилевой свою программу. «По-моему, все хорошо», — говорит она. А я ей: «А вот этот педагог сказал другое». — «Кто?» — спрашивает. Оказалось, она сама окончила это учебное заведение и у нее был замечательный педагог Левертов, великий. Ей было с кем сравнивать. Вот поэтому со знанием дела сказала: «Кто такой этот педагог? Не слушай никого, поступай — и все».
— Сергей Викторович, недавно по ТВ закончился показ третьего сезона всеми любимого сериала «Казанова». Думаю, как бы я вас сейчас ни пытала, вы не скажете нам, будет ли четвертый сезон и чем закончится ваше противостояние с героем Антона Хабарова?
— Ой, я не то что не хочу сказать, а даже и не знаю. Наверняка у продюсеров есть какие-то задумки. Третий сезон закончился не так давно, и только по его результатам будет понятно, есть ли интерес к продолжению или он исчерпан. Это же связано с немалыми деньгами, и продюсерам надо будет решать, стоит ли вкладываться в продолжение. Если стоит, то им предстоит позаботиться о том, чтобы персонажи развивались и на них по-прежнему было интересно смотреть.
— Ваш герой уже изменился: он стал мягче, женился, в семье появился ребенок. Не вы ли стали инициатором таких перемен?
— Ну, я в том числе. Вообще, на эти вопросы должны отвечать люди, которые серьезно занимаются производством картин, они должны заботиться о развитии каждого образа. Но даже если продюсеры от меня этого не требуют, я, как исполнитель, только тем и занимаюсь.
Когда мне предлагают роль, рассматриваю ее в процессе всей истории. Во-первых, мне надо понять, какое место занимает этот герой — оно первостепенное, второстепенное, третьестепенное или сюжет вообще не изменится, если его не станет. Что им движет? Чего ему хочется и чего категорически не хочется? И мне интересно только тогда, когда я могу воплотить эти желания и нежелания героев.
А если это просто бла-бла-бла — говорящая голова на телеэкране, мне это, безусловно, неинтересно. Еще и чрезвычайно тяжело. И даже если это не прописано, а я вдруг каким-то образом, например из-за денег, отдал свое свободное время какому-то проекту, пытаюсь так или иначе оживить мертвые буквы и сделать роль интересной и значительной. Это нужно прежде всего мне.
— Развитие персонажей особенно важно для продолжительных сериалов, в которых вы и принимаете участие. Но первым из таких проектов, принесшим вам значительный успех, была «Ликвидация»...
— Это был успех прежде всего самого сериала. И хороший пример того, каким неожиданным он бывает. В начале любого проекта все имеющие к нему отношение надеются на успех. И по тому, как они требуют графики моей занятости, знания текста, с какой ответственностью к этому подходят, появляется ощущение, что уж это точно будет бомба. А так чаще всего не случается. Формулы успеха нет, никто ее не знает.
«Ликвидация» сперва кого только не разочаровала. Владимир Машков, посмотрев начало фильма, решил, что это провал. Следующие несколько серий он вообще не видел. У меня там была не такая большая роль, на съемочной площадке я присутствовал наскоками, поэтому полную картину успеха или провала не мог оценить.
А потом, когда начались звонки и поздравления, причем совершенно искренние и в большом количестве, мы поняли, что все получилось. Сейчас сериал постоянно повторяют по ТВ, и зрители подходят ко мне, благодарят именно за него, что бы я ни делал после. Он оказался для меня поворотным. Мистика ли это? Возможно, но скорее подготовленная случайность: способность оказаться в нужный момент в нужном месте. И на этом базируется наша профессия, к сожалению или к счастью.
— Сергей Викторович, а как вы попали в свой первый фильм? В каком месте оказались тогда?
— Помню, меня тогда от шашлыков оторвали. (Смеется.) Это был эпизод в картине «Старые клячи», в котором я приехал на ассенизаторской машине. Не так уж внимательно рассматривал титры, возможно, меня там вообще не было, как и в следующем фильме «Вор», где я точно нигде не указан.
Мы жили в центре Москвы, в получасе ходьбы от Красной площади. И я оборудовал себе кусочек асфальта, можно было делать шашлыки во дворике, недалеко от служебной квартирки, которую мне предоставил театр.
Там было уютненько, даже Олег Павлович Табаков к нам приходил. Мы накрывали поляну на улице и веселились. Соседи злились на нас, может, от зависти. (Смеется.) И даже периодически вызывали милицию, потому что у нас было шумно. И вот однажды во время такого застолья звонок: «Не хотели бы вы, Сергей Викторович, сняться у Эльдара Александровича Рязанова? Но ехать нужно прямо сейчас». Кто же откажется от такого предложения? Мне пришлось перепоручить шашлыки своим друзьям. Быстренько отснявшись, я вернулся, но шашлыков уже не было. (Смеется.)
— Кураж — это, конечно, актерское качество. Вы обнаружили его у себя с детства?
— Мне нравились человеческие эмоции, которые я вызывал. Сначала это был смех. Еще в детстве заметил, что человек смеется от того, что я что-то делаю. Совсем маленьким что-то сказал, и мама рассмеялась, мне это понравилось. При повторной попытке рассмешить не получилось, еще раз — снова не вышло. Потом вдруг опять ни с того ни с сего смех. Я понял, что его вызывать очень сложно, это не всегда получается.
Полярная эмоция — страх, испуг. Тоже острейшее чувство, но достигается полегче. (Смеется.) Оно мне самому было знакомо. В детстве я был трусоватым впечатлительным фантазером и темные места вечером в подъезде проскакивал как пуля. Мне чудилось, что кто-то страшный меня там поджидает и может схватить. Наверное, благодаря этому я физиологически ощущал, в какой момент и другие могут испугаться. Пользовался этим и получал удовольствие от результата. Одноклассники на уроке просили что-то сделать, а их смех заводил меня еще больше. Всем нравилось, но не учителям. Часто мне писали замечания в дневник: «Безобразно вел себя на уроке, примите меры». И меры принимались. (Смеется.) Но это меня все равно не останавливало.
Думаю, вопрос, как воздействовать на публику, который сейчас задают актерам, я исследовал с детства. Так и сложилось, что начал заниматься этой профессией. Хотя все могло пойти по другому сценарию...
— Тем более что папа наверняка хотел, чтобы вы пошли по его стопам...
— Конечно, он хотел, чтобы я стал военным. Он был вполне доволен своей военной карьерой. Отслужив срочную службу на Дальнем Востоке, остался на сверхсрочную. Всю свою сознательную жизнь служил в Вооруженных силах Советского Союза и хотел, чтобы его сын тоже пошел по этой стезе. Но я уже был заражен другой бациллой и даже находил подтверждение со стороны знакомых, которые говорили: «Тебе надо учиться на актера». И я поступил в театральный институт и очень счастлив, что так все сложилось.
Год проучился в казанском театральном училище, а потом была Москва, но не сразу...
— В Москве вы же в первый год не поступили?
— Да. В одном из учебных заведений, не буду называть его, меня после прослушивания оставил на беседу педагог, его имя тоже не буду называть. (Смеется.) Он сказал: «Поверьте мне, вам этой профессией заниматься не надо. Вообще!» И это было, как говорится, словно обухом по голове.
— Но вы ему не поверили?
— Нет, я поверил! В том-то и дело, что до этого была череда неудачных поступлений, и как вишенка на торте — слова педагога. Плюс ко всему он так проникновенно это сказал, с сочувствием даже... Я тогда был очень восприимчивым, и если мне сказали, что не надо этим заниматься, подтвердив предыдущий неудачный опыт, значит, так тому и быть!
Мистика в том, что случилось дальше. Буквально в этот же вечер я оказался на спектакле с участием замечательной артистки Татьяны Догилевой. Я был влюблен в нее в юности, ее обаяние, женственность производили на меня впечатление. В общем, она была одной из моих экранных героинь. И в тот день я впервые увидел ее на сцене! Тут мне друзья говорят:
— А давай к ней подойдем и попросим тебя послушать!
— Как, после спектакля? Куда, зачем?
Я был еще застенчив, хоть и мог нарушать субординацию, в этом смысле бываю иногда неполиткорректным. (Смеется.)
Так или иначе, мы оказались на служебном входе. Догилева выходит после спектакля, собираясь домой. Мы к ней:
— Татьяна, понимаем, что сейчас неудачный момент, но не могли бы вы сказать свое мнение, прослушав парня?
И она без раздумий предложила свою помощь, хоть и была уставшей после спектакля.
— Да, конечно, — сказала Догилева и повела нас в репетиционный зал театра.
Я прочел ей свою программу.
— По-моему, все хорошо, — говорит она.
А я ей:
— А вот этот педагог сказал другое.
— Кто? — спрашивает.
Оказалось, она сама окончила это учебное заведение и у нее был замечательный педагог Левертов, великий. Ей было с кем сравнивать. Вот поэтому со знанием дела сказала: «Да кто он такой, этот педагог? Не слушай никого, поступай — и все». Я снова воспрял духом.
А потом продолжалась череда случайностей, которые сначала отодвинули меня от поступления на курс Олега Павловича Табакова. Случилось так, что с его уже набранного курса после экзаменов по общеобразовательным предметам отчислили треть поступающих. Восемь человек получили двойки за сочинение, и Инна Соломоновна Правдина, профессор, педагог по истории русской литературы, сочла, что они не могут учиться в Школе-студии.
И Табаков, уважая ее, решил: значит, будет дополнительный набор. Я и еще семь человек попали в него. Троих из нас после окончания Школы-студии Табаков пригласил в свой театр, двое и по сей день служат в нем вместе со мной. Это единичный случай, когда после прохождения всех отборочных туров отчислили треть курса. Вот так мистически сама судьба привела меня в профессию.
— ...и вашим учителем стал Олег Павлович Табаков...
— О чем я и мечтал. Я попал в мощное течение под названием Олег Табаков. Это был великий театральный деятель, который оставил свой след в истории театра. Он, конечно, прежде всего великий артист. Помню, рассказывал нам историю: «Сижу ночью на толчке у себя дома в квартире. Читаю газету «Спорт-Экспресс». Листаю, как там кто играет. И вдруг слышу, что кто-то наверху через два этажа спустил по канализации воду, слышу, как она потекла. И я понял, что не один. Во мне вдруг инстинктивно заработал артистический механизм». Я прекрасно понимаю Олега Павловича, потому что со временем сам почувствовал, что этот механизм, работающий у актера 24 часа, приводится в «боевое положение», когда появляется потенциальный зритель. Пробуждается желание выступать и стараться делать это максимально успешно. Табаков считал, что успех, особенно для начинающего артиста, — это важнейшая составляющая профессии.