Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Роберт Цой. Отец за сына
Отец Виктора Цоя поделился своими уникальными воспоминаниями о сыне с нашим издательством чуть больше 10 лет назад. Это был подробный откровенный разговор, с которым не мог конкурировать ни один другой материал. Именно по этой причине мы снова публикуем прямую речь Роберта Максимовича. Можно сказать, что со временем она стала еще ценнее.
Как-то, уже после гибели сына, мою машину остановил гаишник. Увидев права, воскликнул: «Вы — отец великого Виктора Цоя?» Я растерялся: было неловко, не знал, как реагировать, совсем не просто быть отцом выдающегося сына. Когда Вити не стало, казалось, пройдет лет пять — и о нем забудут. Но минуло четверть века, а слава его живет. И вокруг Витиной могилы на Богословском кладбище Санкт-Петербурга в памятные дни по-прежнему собираются толпы фанатов, большинство из которых никогда не видели Цоя живым.
Что я могу о нем рассказать? Для меня Витя навсегда остался маленьким мальчиком, который в детстве ненавидел ходить в ясли, а в юности мог выпить трехлитровую банку томатного сока зараз. Он рос обычным пацаном. Не был ни хулиганом, ни тихоней, никогда не стремился в лидеры. Первые музыкальные опыты сына казались нам с его матерью баловством. Только с выходом альбомов «Группа крови» и «Звезда по имени Солнце» я осознал, что сын одарен свыше. Никак не мог понять: откуда он берет такие слова и мысли?
А потом придет она.
«Собирайся, — скажет, — пошли;
Отдай земле тело...»
Ну а тело не допело чуть-чуть,
Ну а телу недодали любви.
Странное дело...
Когда слушаю — жуть берет. Витька назвал эту песню «Сказка», но я считаю ее реквиемом. В глубине души до сих пор не могу поверить, что это написал мой сын. Ведь ничто не предвещало...
Я не слишком разговорчив. Моя жена и Витина мама Валентина Васильевна всегда над этим посмеивалась: дескать, так дает о себе знать корейское происхождение. И сын тоже был молчуном, многим казался замкнутым. Но мы такие, какие есть.
У моего отца, Витькиного деда, было корейское имя, хотя окружающие звали его Максимом Петровичем. Папа был человеком просвещенным. До войны нацмену-корейцу было непросто получить высшее образование, а отец выучился на преподавателя русского языка и литературы. И почти сразу его призвали в органы госбезопасности, дослужился до майора. Это помогло дать высшее образование всем пятерым детям.
Наша семья родом с Дальнего Востока. Корейцы переезжали туда с середины позапрошлого века в попытке избежать японского преследования. Моя прабабушка родилась в Приморском крае. Но в 1937 году, когда Японская империя, в состав которой входила Корея, вторглась в Китай, все двести тысяч корейцев, живших на приграничной территории, были интернированы. Нашу семью сослали в Казахстан, почти за десять тысяч километров. Старший сын успел родиться во Владивостоке, а трое младших и дочь — уже в городе Кызылорде на реке Сырдарье.
Но традиции в семье чтили. Главными праздниками для нас, как и для всех корейцев, оставались год со дня рождения — когда понятно, что ребенок будет жить, и 60-летний юбилей, на который уже можно подводить итоги. Вот и Витю мы повезли в Казахстан знакомить с моей родней, когда ему было чуть больше года.
После школы я сумел поступить в Ленинградский военно-механический институт. Старался учиться изо всех сил, понимая, что высшее образование — единственный шанс выбиться в люди. На третьем курсе приятель зазвал за город на празднование нового, 1961 года. Там, в поселке Кирилловском, я встретил будущую жену Валю Гусеву. Стройная, заводная, с роскошными светлыми волосами, гимнастка — окончила школу тренеров при Институте физкультуры. По распределению попала в сельскую школу, при ней и жила. Мы женихались недолго: в начале января я сделал предложение. Валентина смеялась: «Думала, может, у восточных мужчин так принято — сразу брать быка за рога?» Но решение жениться возникло обоюдное. Мне уже стукнуло двадцать три, невеста была на год старше.
Валины родители приехали в Питер по лимиту, оба — с образованием «один класс средней школы». Мать работала посудомойкой, отец — кузнецом-молотобойщиком. Простые люди, рабочие. С ними жила Валина сестра Вера, страдающая задержкой умственного развития. Она смогла окончить только семь классов и тоже пошла в судомойки. Не нажила ни семьи, ни детей, единственным ее увлечением стала водка. Валентина нянчилась с Верой до самой ее смерти, это была обуза на всю жизнь.
Поначалу мы ютились все вместе в двухкомнатной квартире. Моя национальность Гусевых не смутила. А вот своим родным я рассказал о женитьбе далеко не сразу. Боялся — могут принять в штыки, что выбрал не кореянку. Признался, только когда уже родился Витька.
Мужем я был не шибко завидным. День и ночь учился, на подработку не было ни времени, ни сил. Хотя стипендию получал неплохую, да и родители денег подбрасывали. Собирался идти на службу в военно-морской флот: это давало две звездочки на погонах и в два раза больший, чем на гражданке, оклад. Но перед самым дипломом Минобороны отказалось принимать выпускников по моей специальности «наземное оборудование и пусковые установки». Так моя карьера с самого начала и не задалась: поступил на Судомеханический завод, затем — на завод «Электросила», бывало, зарабатывал меньше Валентины. Жена хоть и получила второе высшее образование — биологическое, 40 лет прослужила в школе учительницей физкультуры.
Витька родился 21 июня 1962 года. Мужчины, как правило, мечтают о наследнике, и я не исключение. Но сыну было всего два дня — их с матерью еще не выписали, — когда меня, окончившего четвертый курс, отправили на практику подо Львов, на шахтные пусковые установки. Всего-то и успел, что покричать под окнами роддома: «Валентина! Покажи сына в окошко!» Жена поднесла его к стеклу, и я пошутил: «Что ты мне кусок мяса показываешь?» Он был красный, крикливый, совсем еще не похожий на человека.
В Ленинград вернулся, когда Вите был почти год. Возможно, я плохой отец. Ни первых слов сына, ни первых шагов не помню. Не пришлось гулять с ним, катать с горки. Слишком тяжело мы жили: я пропадал на работе. Долгие годы казалось, что еще успеется: сейчас немножко разгребемся с делами, заживем более или менее нормально, и все смогу наверстать в отношениях. А вышло так, что, когда наконец оглянулся, эти отношения уже не были нужны ни увлеченному своей музыкой Витьке, ни, по большому счету, мне. Все проворонил, о чем, конечно, сильно жалею.
В полтора годика сына определили в ясли. Но он всегда был свободолюбивым и, не желая расставаться с матерью, так орал, что воспитательнице приходилось целыми днями носить его на руках. Больше года промучились — забрали.
Когда Витя чуть подрос, ребром встал вопрос жилплощади. В середине шестидесятых как раз зарождалось кооперативное движение: появилась возможность купить квартиру. Валентина подрядилась на лето в пионерский лагерь воспитателем: там бесплатно кормили да еще зарплату платили. И Витю с собой взяла. А я укатил на заработки на Север, на комбинат «Воркутауголь». Через год привез около тысячи рублей — деньги по тем временам гигантские. Мы кое-как наскребли-назанимали и в 1966 году внесли первый взнос за крошечный двухкомнатный кооператив. Витьку на время бумажной волокиты отправили в лагерь, но, когда ордер был получен, так захотелось немедленно оказаться всей семьей под одной крышей! Еле дождавшись выходных, я помчался забирать сына, по дороге домой он, не закрывая рта, расспрашивал о нашем доме, но ехали мы долго, на перекладных, и он так утомился, что, войдя в квартиру, даже оглядеться не смог — вырубился.