Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Николай Бурляев: «В Госкино не рекомендовали снимать трех актеров: Инну Чурикову, Ролана Быкова и меня»
«Новая жена от Тарковского отсекала и меня, и Юсова, и всех, кто Андрею был дорог и кто его истинно любил. Лариса Павловна даже с Бондарчуком его рассорила. Они, два гения, потянулись друг к другу, хотели делать фильм вместе. Но раздался шепот: да Бондарчук такой-сякой, он тебя обманет... И Андрей этому поверил», — вспоминал Николай Бурляев.
— Николай Петрович, в одном интервью вы сказали, что осознавать себя стали где-то с пяти лет...
— Нет, гораздо раньше. К тому, что я сейчас вам отвечу, можно относиться по-разному. Можно с улыбкой, мол, что это он придумал, а можно и поверить: а вдруг это правда? Я помню миг своего рождения. И я его описал в своей поэме «Иван Вольнов»:
Начнем с Иванова рожденья.
Вольнов открыл мне свой секрет,
Что будто помнит он явленье
В пронзительный, кричащий свет.
Как потекли перед глазами,
Размыты первыми слезами
Тазы, халаты и столы,
Кружились стены и полы,
Мелькали лица, руки, стекла:
Предметов хаос бушевал
И новым гулом удивлял.
За окнами Россия мокла...
Лечила раны вся страна:
Год, как закончилась война.
В семье я был самым младшим. Для строгого отца, возможно, и не столь необходимый четвертый, послевоенный, лишний рот. Меня очень любили мама и бабушка. Бабушка ушла, когда мне было лет семь. В больнице, прощаясь, она маме говорила: «Ты береги его, это твой кормилец...»
Отец и мать, инженеры, жили от зарплаты до зарплаты. Никогда у нас денег не было, я помню, родители все время думали, где занять, как отдать. Относили в ломбард какие-то вещи, помню царский золотой, приготовленный в заклад. При этом в доме частенько были черная и красная икра, осетрина. В то время это не считалось недостижимым деликатесом. Когда мы переселились на улицу Горького, дом 6, отец посылал меня вниз, в длинный гастроном под названием «кишка». Там стояли кадки с черной и красной икрой, лежали рядком свежайшая осетрина и семга, которые мы нередко вкушали. Наши родители были очень гостеприимными и хлебосольными. Отец и мать готовили по несколько первых и вторых блюд, потому что к старшему брату Геннадию, который был международным мастером спорта по шахматам, приходили те, кого он тогда частенько обыгрывал: чемпионы мира Ботвинник и Таль. Приходил чемпион СССР по шахматам Корчной. Как-то он с похмелья спал на отцовской постели прямо поверх одеяла, чуть ли не в ботинках. Это меня очень удивило. Ведь это Корчной, гроссмейстер! А другой мой брат, Борис, поступил в Щукинское училище, и его однокурсники питались у нас. Потом, когда и я стал артистом, и мои друзья стали посещать наш дом. Кто только не был: Володя Высоцкий, Никита Михалков, Коля Губенко, Ролан Быков, Настя Вертинская, Юрий Никулин. И всех гостей нашего дома родители пытались накормить. Отец, сын актеров, был натурой артистичной. Каждый вечер, приходя со своей скучной инженерной работы, он открывал рояль и часами импровизировал. Видимо, музыкальные способности моего старшего сына Ивана — это гены деда. Когда Иван пошел учиться в ЦМШ, а потом в консерваторию, дед ему подарил самое дорогое, что у него было, — свой рояль начала века.
— А у вашей мамы какие были таланты?
— В ней пропал крупный номенклатурный работник. Всюду, где бы она ни была, вокруг нее кипела жизнь. Когда я еще ребенком ездил на съемки, меня сопровождала мама и в очень трудных условиях у нее всегда было что поесть. Снимаем «Иваново детство» на Днепре, живем в гостинице рядом с Каневом, на отшибе, продуктов нет ни у кого из группы, а у мамы по балкону бегают куры, гуси... Группа, приезжая со съемок, принюхивалась: что там у Бурляевых? Мама кормила всех... Она сопровождала меня в киноэкспедициях, пока мне не исполнилось 16 лет. Последний фильм, на котором мы были вместе с ней, — «Герой нашего времени». Живем в глухой степи, а во дворе нашего дома опять куры, индейки, гуси. Дальновидная мама привозила ткани из Москвы и обменивала у местных жителей на всю эту живность...
— Как вы попали в кино?
— Летом 1959 года я шел из школы по улице Горького. На углу дома 6, у ресторана «Арагви», меня подозвал сидевший на ограде молодой человек: «Мальчик, иди сюда...» Я подошел. «Ты мне нужен!» Это был Андрон Кончаловский. Так я попал в фильм «Мальчик и голубь» — его курсовую работу. В этой картине меня увидел Андрей Тарковский. Так что Кончаловский определил мою судьбу. Кстати, буквально в прошлом году мне прислали в соцсети интервью Андрея Тарковского, которое он дал латвийскому телевидению вскоре после «Андрея Рублева». Ему задали вопрос:
— Почему вы взялись за такой гиблый проект, как «Иваново детство»? Он же уже до вас был завален режиссером, снявшим половину фильма, истратившим почти все деньги...
Тарковский ответил:
— Я взялся за это, потому что у меня был Коля Бурляев.
При этом он не сразу меня утвердил. Да я и сам в себе сомневался, думал: какой же я русский Иван? Внешне я выглядел как американский мальчик Джеки Куган. Тарковский для «русскости» попросил осветлить мне волосы, мне оттопыривали уши, рисовали конопушки. Тарковский устроил мне шесть кинопроб с разными актерами: Владимиром Ивашовым, Валентином Зубковым, Женей Жариковым. Потом с каким-то хрипатым артистом Володей. Оказалось, с Высоцким. За это я благодарен судьбе: мы с этим Володей подружились на пробе. Снимали сцену встречи Ивана и капитана Холина, когда они в подвале лейтенанта Гальцева друг к другу бросаются навстречу. Взрослый офицер и ребенок говорят друг другу «ты». Так с этого момента между нами это «ты» и осталось на всю жизнь, хотя разница у нас — лет восемь. После той пробы мы с Володей вышли за ограду «Мосфильма» униженные и оскорбленные, не ведая, утвердят ли нас на наши роли... Высоцкий спрашивает:
— Ты куда?
— Я на Горького.
— И я в ту сторону, поедем вместе...
Мы с ним проехали в общественном транспорте до центра, оказались в саду «Эрмитаж», зашли в кафе, Володя заказал бутылку шампанского. Открыл ее и налил мне первый в жизни бокал. В том 1961 году всю осень мы с Володей плотно общались. Я постоянно бегал к нему в Театр имени Пушкина, где он играл роли на выходах: «Кушать подано». Я ждал, когда выйдет мой Володя, потом шел к нему в гримерную, после спектакля отправлялись ко мне домой, отец нас кормил. Что Высоцкому было во мне интересно, я не знаю. Не только он, все мои друзья были старше меня: Андрей Тарковский, Гена Шпаликов. А Виктор Некрасов и Валентин Зубков и вовсе участники войны...
На съемках «Иванова детства» Тарковский работал со мной как со взрослым профессионалом. Еще на пробах предупредил: «У тебя впереди очень сложная сцена, ты должен будешь прямо перед камерой заплакать. Но по-настоящему, а не с помощью лука, как ты плакал у Андрона». Перед съемками этой сцены я договорился с Тарковским, что меня пустят на площадку одного за четыре часа до начала работы. Хотел настроиться на трудную сцену. Переодевшись и загримировавшись, четыре часа бегал по павильону, накачивая эмоции... К началу съемок я был уставший и опустошенный, а слезы не шли. Андрей наблюдал за мной издали. А потом резко направился в мою сторону. Я подумал: это конец. Он же предупреждал, что это будет главная сцена в фильме, а я не справился. Ожидал его гнева, думал, он закричит: «Ну что, бездарь, я тебя полгода назад предупреждал, как важна эта сцена. А ты всех подвел!» Но он избрал иной метод. Подойдя, вдруг обнял меня, прижал к себе, погладил по голове и сказал: «Коленька, бедный мой мальчик, я вижу, как ты мучаешься, как ты страдаешь. Коля, давай я сейчас все отменю. Бедный ты мой...» И я заплакал, возможно, от жалости к себе. Он за руку подвел меня к камере и снял то, что хотел.