Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Милана Бру: «Я за все благодарна, ни о чем не жалею, и все, что сейчас происходит со мной, прекрасно!»
«...Мама удивилась: «Ты же сказала, что все кончено, программы нет». Я отвечаю: «Возьму чтецкую с конкурса. Поехали тайком от папы. Скажем ему, что едем в Воронеж покупать мне школьную форму на следующий год». Мы договаривались по ночам, шепотом репетировали. И поехали. Так начался мой путь».
-Милана, вы принадлежали к последнему курсу, который набирал сам Олег Павлович Табаков. Говорят, при поступлении в его школу он сказал вам: «С такой фамилией нельзя не стать актрисой». Но вы сами часто говорите, что эту историю урезают и перевирают. Как все было на самом деле?
— Да, к этой истории я до сих пор отношусь очень аккуратно. Вокруг того третьего тура действительно сложилось много домыслов. Меня даже сейчас регулярно спрашивают, успела ли у Табакова поучиться. Я всегда отвечаю: у этого человека можно учиться бесконечно. По сей день его мысли и его система живут в нас. К сожалению, у нас было не так много встреч, но каждая по-настоящему ценна и остается таковой для меня до сих пор. Присутствие Олега Павловича ощущается и сегодня — в его учениках, в наших педагогах, в театральной школе, которую он создал, в Театре Табакова.
И знаете, он оставался человеком, который видел людей насквозь. У него был какой-то абсолютно фантастический суперталант.
Помню, перед нами пришел поступать один парень. Он вообще не пел, хотел быть исключительно драматическим артистом. Олег Павлович посмотрел на него и сразу сказал:
— Нет, ты не актер. Ты эстрадник.
Тот аж растерялся:
— Как?! Я хочу быть артистом!
А Табаков отрезал:
— Нет, ты эстрадник!
И что вы думаете? Прошло время, и сейчас этот парень выступает на самых больших площадках страны, поет в Кремле, стал успешным эстрадным певцом! Табаков работал как сканер.
— А как произошла ваша первая встреча лицом к лицу?
— О, это был настоящий кошмар для меня! Я вышла на сцену, готовая читать все, что у меня было в арсенале. А Олег Павлович сидел в кресле и... просто ел оливки из баночки, не спеша. Смотрит на меня и спрашивает:
— Что читать будете?
Я начинаю торопливо перечислять:
— Могу Беллу Ахмадулину, стихотворение «В тот месяц май...».
Он перебивает:
— Не надо, дальше. Что еще?
Я говорю:
— Чехов, «Каштанка».
Он:
— Угу. А еще?
Я:
— «Материнское поле» Айтматова.
Он:
— Ну попробуйте, хорошо.
Я успеваю произнести буквально одну строчку, едва раскрываю рот, а он говорит:
— Спасибо. Я все понял. Садитесь.
У меня мгновенно слезы градом, паника, шок! Сажусь на стул, плачу и сквозь слезы умоляю:
— Можно я хотя бы песню спою?
А он так машет рукой:
— Нет-нет, мне все понятно, мне все понятно. Садитесь, садитесь.
Я выбегаю из аудитории, у меня просто истерика. Представьте: слушали всех, людям давали высказаться, а мне не позволили прочитать ни единого полноценного абзаца!
Бегу к маме, рыдаю взахлеб:
— Он меня даже слушать не стал! — А Табаков для меня был кумиром всей жизни.
Мама в шоке, пытается меня успокоить:
— Ну не расстраивайся, ничего страшного...
— И как же вы узнали результаты?
— Это отдельный детектив. Выходит ассистентка Олега Павловича Светлана Анатольевна и объявляет:
— Сейчас я назову тех, к которым у комиссии остались вопросики. Остальным спасибо, результаты увидите завтра в списках. — И начинает читать фамилии тех, кого хотят переслушать.
Я стою обессиленная, и меня называют самой последней. Внутри все переворачивается: «Фух, ну слава богу! Сейчас-то я ему все дочитаю! Раз остались вопросы, значит, надо доказать!»
С боевым настроем иду наверх. Захожу в аудиторию, сажусь как на шарнирах, готовая в любую секунду вскочить и выдать весь свой чтецкий репертуар. Думаю: если скажут нет, я оттуда не уйду, пока они меня не выслушают. И тут встает Олег Павлович, смотрит на нас и произносит: «Ну что ж. Вы набраны на курс Олега Табакова. Это мой последний курс. Вас тут 24 человека. Вы все безмерно талантливые люди. Я верю в каждого из вас!»
У меня в голове не укладывается! Я вообще ничего не понимаю, сижу в каком-то ступоре, будто это сон. Потом не выдерживаю, подбегаю к нему и прямо в лоб спрашиваю:
— Как?! Вы же меня даже не слушали!
А он улыбается и говорит:
— А зачем мне тебя слушать? Мне и так все всегда понятно. Девушке с такой фамилией нельзя не стать актрисой.
— Вас это не обидело? Все-таки получить такое признание за фамилию, а не за чтение прозы...
— Я обижалась очень долго! Внутри все кипело: как так, великий мастер, гигант профессии взял меня просто из-за фамилии?! Лишь позже педагоги мне объяснили: «Да не поэтому он тебя взял! Олег Павлович обладал невероятной способностью: он с первых секунд видел, кто состоится в профессии, а кому будет сложно себя прокормить. В тебе он увидел большой потенциал». Но жить с этой информацией тогда было невероятно тяжело.
К тому же поступать я поехала практически тайком от отца. У меня папа мусульманин, человек строгих правил, и для него актерская профессия для дочери была абсолютным табу. Мы с мамой отправились в Москву на свой страх и риск, папа знал об этом лишь косвенно. А мама, наоборот, страстно хотела, чтобы я попробовала, хотя она и паниковала. Олег Павлович еще тогда сказал: «У кого есть сомнения или кого не отпускают родители, лучше вам сейчас встать и сразу мне об этом сказать». Я так сижу, думаю: «Нет, я не знаю, что скажу папе, но сейчас должна быть здесь».
Когда я в слезах после зачисления выбежала на улицу, раздался звонок отца. Он будто почувствовал. Мама шепчет: «Бери трубку, он думает, что ты провалилась». Дело в том, что она заранее готовила отца к моему поражению. Говорила ему: «Да там три тысячи человек на место! Приехал сам Табаков. Милана просто хочет увидеть его, это мечта ее жизни. Увидит — и мы вернемся домой». И папа был уверен, что я не поступлю.
Я беру трубку, слова вымолвить не могу от градом льющихся слез. Папа слышит мои рыдания и делает логичный вывод: дочь не поступила. И начинает меня добрейшим голосом утешать: «Ой, милочка, да успокойся ты! Хрен с ним, с этим театром, он тебе не нужен! Возвращайся домой!» А у него для меня как раз была «радостная новость».
— Какая?
— Я с детства блестяще знала химию и биологию. Папа давно решил, что моя судьба — медицина. После 9-го класса я сдавала специальные экзамены при медицинском университете, чтобы поступить на сложнейшие курсы. И вот он говорит по телефону:
— А у меня отличные новости! У тебя самые высокие баллы за экзамены. Тебя зачислили, а это значит, что через два года ты фактически без конкурса поступишь в мединститут. Ты у меня такая умница!
И вот на этом фоне я, захлебываясь слезами, выдавливаю:
— Папа... Я поступила в театральный!
В этот момент, мне кажется, зарыдал он. Там была пауза, а потом шок:
— Как?!
За пару месяцев до этого был невероятно тяжелый момент. Я случайно подслушала его разговор с родственниками, где он твердо говорил: «Никакого театрального не будет». Мне это было невыносимо больно.
— Милана, прошло уже десять лет, но тема семьи и вашего прорыва в Москву до сих пор вызывает у вас очень острые эмоции. С чем это связано?
— Мое поступление в театральную школу тесно связано со страшным событием в моей жизни. Я бы даже сказала, что именно оно повлияло на решение отца отпустить меня учиться в Москву. Когда мне было 15 лет, убили моего брата.
Он был мне двоюродным, но по факту — самым родным человеком на свете. Брат родился и умер в великий праздник Курбан-байрам, ему было всего 33 года. Для меня он был воплощением абсолютной любви, справедливости и мира: верующий мусульманин, пять раз в день совершавший намаз, не нарушивший ни одного закона.
И именно он с детства вкладывал в меня понятия о добре и зле. Помню, мы шли по улице, там лежал бездомный. Я, ребенок, говорю:
— Пойдем скорее!
А брат отвечает:
— Нет. Если ты пройдешь мимо, то и другие пройдут.
Он останавливался, вызывал скорую помощь, платил фельдшерам свои деньги, чтобы забрали человека с улицы, потому что те не хотели этого делать. Заботился о каждом.
Брат был единственным из всей нашей огромной сирийской династии, кто поддерживал мое стремление стать актрисой. Он говорил мне: «Бога можно прославлять и через твою профессию. Неважно, что ты непокрыта. Если несешь свет, добро и радость людям, значит, это твоя миссия. Иди туда».
— Что с ним произошло?
— Его убили в Курске. По дичайшей, страшной, вселенской несправедливости. Это были люди, негативно относившиеся к иностранцам. Брат был невероятно сильным духом и физически развитым человеком — не пил, не курил, занимался спортом. Их было четверо, и они были пьяны. Ему ничего не стоило их от себя отодвинуть. Он не стал устраивать драку, просто аккуратно уложил их на землю и повернулся, чтобы уйти. В этот момент один из них поднялся и сзади ударил его кирпичом по голове.
Самый кошмар этой истории: он лежал на асфальте и истекал кровью. Мимо него прошло около сорока человек и ни один — ни один! — не вызвал скорую.
Он пролежал так четыре часа. Потом с пробитым черепом очнулся, сам нащупал телефон и вызвал бригаду скорой помощи. Но были праздники, срочную операцию сделать не смогли, и он умер.
— Вы должны были встретиться с ним в тот день?
— Да. Я как раз только вернулась из «Артека», где выиграла международный конкурс «Живая классика». Мне там сказали, что я могу без конкурса поступать в театральные вузы. Я горела идеей поделиться этим с братом, попросить у него совета, потому что папа был непреклонен. Мы договорились о встрече, но он не пришел. Я переживала: «Где он? Он не мог забыть!» В 4 часа утра открылась дверь, папа уехал в больницу.