Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Мария Селянская: «Несмотря на славу, он никогда не зазнавался, запросто общался со всеми»
«На спектакль «Голый король», главную роль в котором играл Евстигнеев, мечтала попасть вся Москва — в очередях за билетами люди стояли ночами. Театралы превозносили отца до небес. Он тоже знал себе цену, хотя говорил: «У плохих актеров три штампа, а у меня — двадцать три. Использую их в разных комбинациях — вот и эффект».
О своем отце, великом актере Евгении Евстигнееве, нашему журналу рассказала его дочь, актриса Мария Селянская.
Звонок прозвучал часа в три ночи. Еще не сняв трубку, знала: это папа! Он всегда звонил за полночь. «Привет, Спирохета! Как живешь-поживаешь?»
Я тогда была очень худая, папе это не нравилось, он только так меня и называл. Мы уже к тому времени разъехались, но постоянно встречались и созванивались. Прошло шесть лет после смерти мамы. Я вышла замуж, а отец чувствовал себя счастливым в новом браке...
Про моих родителей — Евгения Евстигнеева и Лилию Журкину — до сих пор рассказывают небылицы. Якобы мама сама вешалась папе на шею, чтобы увести его от первой жены Галины Волчек, а Евстигнеев потом все 23 года совместной жизни Журкиной изменял. Сочиняют, что мама страшно пила и покончила жизнь самоубийством. И как только у людей на это хватает совести?
Пока я была маленькой, родители хорошо ладили. Даже по имени никогда друг друга не называли, только ласкательно — Лапой. С годами действительно что-то в нашей семье растрескалось, расползлось по швам. Вижу в этом и свою вину. И сейчас, с высоты прожитых лет, понимаю: мама с папой допустили ошибку, что вовремя не расстались, не расцепились, не смогли разойтись каждый по своим тропинкам. Семью не сохранили бы, но, возможно, жили бы счастливее и дольше.
В тот наш разговор мы с папой привычно поболтали о том о сем. Я рассказала о новостях театра «Современник»: уже несколько лет как была зачислена в труппу. Папа сообщил, что куплены билеты в Лондон, где у него запланирована операция на сердце. Давно плохо себя чувствовал, пережил несколько инфарктов и вот наконец-то решился. Голос у отца был бодрый, никакого волнения я не почувствовала. Тем более что летели они вместе с Ирой Цывиной. В свое время я очень хотела найти доказательства, что она «охомутала» отца по расчету. Сильно ревновала, надеялась позлорадствовать. Потом поняла, что чувства у Ирины искренние, и у нас сложились прекрасные отношения.
Мы закончили разговор:
— Ну пока, Спирохетина.
— Пока. Все будет хорошо. Привет Ирке.
Неожиданно папа попросил:
— Обязательно сходи к маме на могилу.
Я удивилась: никакого памятного дня вроде не ожидалось.
Это был наш последний разговор. Через два дня, 4 марта 1992 года, папа умер в лондонской клинике от обширного инфаркта. Ему было шестьдесят пять...
...«Господи, какой же старый и страшный мужик!» — не смогла сдержаться мама, начинающая актриса, впервые увидев папу на сцене. Он и вправду не походил на Алена Делона: лысый, на 11 лет ее старше. «Современник» в те годы только начинался, был на самом подъеме. На спектакль «Голый король», главную роль в котором играл Евстигнеев, мечтала попасть вся Москва — в очередях за билетами люди стояли ночами. Театралы превозносили отца до небес. Он тоже знал себе цену, хотя говорил: «У плохих актеров три штампа, а у меня — двадцать три. Использую их в разных комбинациях — вот и эффект».
Не знаю, смогла ли мама за такой специфической внешностью сразу оценить артистическое дарование Евстигнеева. В юности ничто не предвещало, что она пойдет в актрисы. Лилия Журкина, дочка школьной учительницы, получила диплом преподавательницы младших классов и несколько лет проработала по специальности. Мама была очень красива особой чувственной красотой: тонкое лицо с огромными глазами, точеная фигура. Немудрено, что коллеги-учительницы ее не любили. В школе она была как-то неуместна. Великий Шарль Азнавур, случайно столкнувшись с ней перед своим выступлением в Москве, пригласил маму на концерт, а потом на ужин. Были и другие поклонники, наши и зарубежные.
Неудивительно, что Лиля в конце концов отправилась поступать в Школу-студию МХАТ. Ее взяли. А в 1963 году зачислили в труппу «Современника». Папа начал за ней ухаживать, и она поддалась чарам, не смогла устоять перед его феноменальным обаянием. Как можно объяснить, почему рождается любовь?
Не удержало их даже то обстоятельство, что в театре работала тогдашняя папина жена Галина Борисовна Волчек. Она была одной из основателей «Современника», по праву принадлежала — наравне с папой, Лилией Толмачевой, Игорем Квашой, Олегом Табаковым — к легендарной компании молодых выпускников Школы-студии, с которыми Олег Ефремов создал этот театр. А кто была мама? Так, артисточка, у которой и ролей-то серьезных не намечалось. Но она была потрясающая красавица...
Первое время родители скрывали свои отношения. Мама рассказывала, что папа подсовывал ей в карман пальто любовные записочки. А на собраниях труппы специально садился сзади и тихонько дул в шею — заигрывал. Все открылось в Саратове, где артисты театра снимались в картине «Строится мост». Влюбленные вечером отправились погулять и... обо всем забыли.
Утром Олег Ефремов неожиданно назначил в холле гостиницы общее собрание. Только прозвучал вопрос режиссера «Кто отсутствует?» — как открылись двери и на пороге появились они, абсолютно счастливые. Получилось, что Журкину с Евстигнеевым застукала вся труппа.
Галина Волчек потребовала развода, несмотря на то что сыну Денису не исполнилось еще и трех лет. Маму немедленно отправили с гастролей в Москву. Она была гордой, сплетни и пересуды за спиной переживала тяжело, поэтому тут же уволилась из театра. Даже родная мать, моя бабушка, ее осудила. Узнав про измену, хлестнула дочь половой тряпкой по лицу: Лиля тоже тогда была несвободна.
Ее муж, известный скульптор Олег Иконников, впоследствии стал одним из авторов монумента памяти революции 1905—1907 годов на площади Краснопресненская Застава, создал памятник Зое Космодемьянской на Минском шоссе. Олег на год младше папы. Они были очень дружны с Лилей и похожи по характеру: обожали компании, веселье. Их жизнь и семейной-то нельзя было назвать. Мама говорила, что, если бы не встретила отца, все равно рано или поздно ушла бы от Олега, потому что с ее стороны это была не любовь, а милые, необременительные отношения. Но сам Иконников обожал Лилю, написал множество ее портретов. Насколько я знаю, потом он все их уничтожил.
Мама оказалась в тяжелой ситуации: из театра ушла, работы нет, дома бог весть что творится, а Евстигнеев далеко, и неизвестно, думает еще о ней или уже помирился с женой. Но тут с гастролей раньше остальной труппы вернулся папа и пришел с букетом невероятного размера к бабушке просить руки Лили.
Свадьбу, однако, удалось сыграть только через год. Иконников очень долго не отпускал маму. Разводиться ходили несколько раз. В те годы происходило это в суде, даже при отсутствии детей в семье. Олег специально Лилю смешил, корчил рожи, рассказывал анекдоты. А она в молодости была хохотушкой, вот их и выгоняли за недопустимое в государственном учреждении поведение. Судья говорила: «Идите отсюда, молодые люди, еще раз хорошенько подумайте». Когда все-таки получили развод, Иконников завел собаку и назвал ее Лилей — в отместку маме.
Олег Антонович знал наш телефон, бывало, звонил, мама с ним разговаривала. Подробностей, понятное дело, не докладывала. Кроме одного раза, когда бывший муж огорошил ее заявлением:
— Я встретил на Суворовском бульваре твою дочь.
— С чего ты взял? Ведь никогда ее не видел!
— Она — твоя точная копия. Такая же красавица.
— Ну встретил. И что?
— Решил, что женюсь на ней. С тобой не получилось — может, с ней повезет?
— Дурак, старый пень. Ей всего пятнадцать! — возмутилась мама.
Когда через несколько лет Лили не стало, Иконников позвонил, предложил сделать проект ее памятника. Но не срослось. Я его никогда не видела, хотя, может, и интересно было бы познакомиться. Но несколько лет назад он погиб в автомобильной аварии.
Внешне я действительно похожа на маму. А вот характером пошла в отца. Евгений Александрович славился своей неразговорчивостью, я тоже не из болтливых. И темперамент у нас не сразу наружу вырывается, он скорее затаенный. Вот только если дело касается близких, тут уж мы взрываемся.
Папа хотел назвать меня Ксюшей. Однако сошлись на Марии: так звали обеих бабушек. Родилась я в Нижнем Новгороде, тогда — Горьком, откуда был родом отец и где жила его мама, Мария Ивановна Евстигнеева. Хотя впоследствии родителям удалось записать меня в паспорте как москвичку.
Горьковская бабушка жила одна, она рано овдовела: дедушка Александр Михайлович умер, когда папе было 6 лет. Женечка был для нее светом в окошке, поздним и единственным сыном. Я ее застала уже очень старенькой, но она была строгая и со сложным характером. Бабушка выращивала розы. Как-то я расшалилась: стала бегать по саду и случайно затоптала несколько побегов. Так она меня заперла в чулан. Да еще специально сообщила, что в нем живут крысы. Крысы там и вправду были, но я начала с ними разговаривать и с тех пор совсем не боюсь.
Мама поехала рожать к бабушке в надежде, что та поможет ей на первых порах с младенцем. Ее собственная мама Мария Ильинична в это время отправилась на подмогу другой своей дочери — в Ереван. К слову, тетя Наташа в 1976 году эмигрировала во Францию: ее муж, армянин, родился в Лионе, в Армении просто учился. Она всегда обувала-одевала нашу семью: присылала посылки с модными шмотками. Сегодня моя двоюродная сестра Аннушка носит фамилию Марольдини и обретается вообще на краю света — в Австралии.
Вышло так, что в Горьком я прожила не пару месяцев, а пять лет. Родителям просто некуда было меня забрать. Своего жилья у них в Москве не было. У меня остался старый комод, появившийся в семье еще до моего рождения. С ним — огромным, столетним — мама с папой мотались по съемным квартирам. Евстигнеев уже был всенародно известным актером: слава пришла к нему в 38 лет в 1964 году, когда он сыграл роль директора пионерлагеря Дынина в картине «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Но квартиру папа получил много позже, через несколько лет после того, как перешел из «Современника» во МХАТ.
Он много снимался, часто уезжал, пропадал в театре. Надо было зарабатывать, обзаводиться хозяйством, налаживать быт. Мама тоже постоянно бегала на пробы, пытаясь устроить актерскую карьеру. Заниматься мной было решительно некому. К тому же бабушка жила на самой окраине Горького, в небольшом собственном домике с садом, сеновалом. Кругом лес, красота. Было решено, что ребенку лучше пожить на природе, а не сидеть одному, запертому в четырех стенах, пока родители безвылазно торчат на работе.
Житье с бабушкой я воспринимала совершенно нормально. Даже не помню, чтобы особо скучала по маме с папой. В деревенской округе была куча ребятни. К тому же родители часто приезжали проведать.
По семейной легенде, поначалу неопытная мама очень боялась брать меня на руки. Папа сказал: «Уйди, женщина. Буду делать все сам».
Когда был рядом, никому не доверял меня купать. Хохотал при этом чуть ли не громче, чем я. Помню, как пытался потопить желтую пластиковую уточку, а она всплывала. А потом, по рассказам мамы, отправляясь мыться, брал с собой эту уточку и тоже играл с ней в ванне. В раннем детстве я считала папу скорее приятелем, настолько близкими оказались наши эмоции.
Мне было года три, когда папа привез из какой-то соцстраны сапожки — белые, длинные, на шнуровке, на модном тогда квадратном каблучке. Обрядил в обновку и повел гулять. Я стерла ноги в кровь: сапоги оказались малы. Но не жаловалась, ведь мы прекрасно проводили время, он учил меня раскачиваться на качелях — а это так здорово! Сентиментальный папа страшно расстроился, обнаружив, что обновка не подошла и я натерла ноги. Мне, крошечной девочке, пришлось его успокаивать, уверять, что это не самая большая трагедия в жизни. В конце концов ревели оба...
Частенько родители забирали меня в Москву, что называется, на побывку. Как-то в один из таких приездов папа ни свет ни заря позвонил Владимиру Сошальскому, с которым дружил всю жизнь. Они любили встретиться, выпить коньячку.
— Дорогой, прости, что рано. Но ровно в девять мы идем в цирк. Надевай черный костюм — знаю, что у тебя есть, — и подъезжай ко мне домой. Все должно быть «интеллигантиссимо».
Дядя Володя подумал, что они должны идти на какой-то утренний просмотр к общему приятелю Юрию Владимировичу Никулину, но смутился:
— Зачем черный костюм? Да и заезжать за тобой? Ведь это крюк, я живу совсем рядом с цирком.
Папа захохотал:
— Дурачок, ты не расслышал! Не в цирк — в церковь!
Мне было почти четыре года, прекрасно помню весь обряд крещения. Мама с папой, как и положено, в храм не вошли, стояли за дверью. Дядя Володя носил меня, голенькую, вокруг купели, а я описала ему тот самый парадный костюм. Может, от страха: очень испугалась, заметив, что в соседнем закутке стоят два гроба — кого-то отпевали...
Управляться с маленьким ребенком бабушке было тяжело, и она отдала меня в школу в 5 лет, чтобы хоть полдня приглядывали учителя. А уже на следующий год родители окончательно перевезли меня в Москву.
Сначала мы поселились возле метро «Аэропорт», снимали квартиру у Олега Табакова. Затем папа получил «трешку» от Художественного театра в доме на Суворовском бульваре. Там же жили Иннокентий Смоктуновский и Михаил Зимин, тоже артист МХАТа: они с папой крепко дружили, были знакомы еще по Горькому, где учились вместе в театральном училище. Заходил и другой наш сосед — Олег Ефремов, которого я почему-то называла Волком. Однажды мы с его сыном Мишей вырядились перед гостями в некое подобие балетных пачек и сплясали на пару па-де-де из «Лебединого озера». Мне было шесть, Миша на пять лет старше. В финале под аплодисменты он меня уронил! Я расплакалась, Мишаня пытался успокоить:
— Не рыдай. Съешь конфетку вкусную.
— Не хо-о-чу! — ревела я. Было обидно. Да и больно.