Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Лора Гуэрра. Как в сказке
«Тонино вскоре позвонил: «Ты собрала документы?» — «Какие?» — «Я развелся, оставил половину имущества жене и детям, а ты даже не удосужилась собрать все справки, чтобы мы смогли расписаться!» — возмущался он». Жена великого итальянского сценариста рассказывала нашему журналу о жизни, счастье и искусстве.
-Вы были в Италии?
— Нет.
— Отчего же?
— Я очень занята на работе.
Так мы впервые поговорили с Тонино Гуэррой, с которым прожили потом в браке тридцать пять лет. Он не был в курсе советских реалий — того, что загранпаспортов на руках у нас не имелось, их выдавал ОВИР, если был уверен, что человек вернется на родину.
Мы встретились в доме моих близких друзей — выдающегося нейрохирурга Александра Николаевича Коновалова и его жены Инночки, с которой я была знакома с детства. Происходило это в дни Московского международного кинофестиваля. В 1975 году в нем участвовал живой классик итальянского кино Микеланджело Антониони с картиной «Профессия: репортер». Дорогих гостей селили в гостинице «Россия», опекали, кормили. Антониони не привык к тому, что на завтрак там подавали сосиски и яйца при полном отсутствии свежих овощей и фруктов, заскучал и собрался уезжать досрочно. Так и возникла идея задержать его, пригласить в приличную советскую семью и вкусно накормить. Гуэрра сопровождал Микеланджело в составе съемочной группы. У него развивался роман с дамой-продюсером, которая тоже в тот момент находилась в Москве. Но они поссорились, и в гости Тонино отправился один.
Вот и не верь в судьбу! Меня он выделил сразу, подошел, мы разговаривали через переводчика — итальянского я не знала. В конце пообещал: «Пришлю вам приглашение, приезжайте, покажу Италию».
Я тогда работала редактором в экспериментальном объединении «Мосфильма», которое возглавлял Григорий Наумович Чухрай. До этого несколько лет провела в «Совинфильме», переводила субтитры. На «Мосфильм» меня устроил мой первый муж Александр Ефремович Яблочкин, он был директором картин. К несчастью, я рано овдовела. Однажды Саша пошел на работу, мы жили недалеко от студии, а через полчаса мне позвонили с проходной — мужу стало плохо с сердцем. Я успела добежать туда раньше, чем приехала скорая помощь, пыталась привести его в чувство, тормошила, делала искусственное дыхание. Но было поздно, Саша умер у меня на руках...
После похорон навалилась страшная депрессия. Спасала лишь работа. Я познакомилась и подружилась с Андреем Тарковским, Георгием Николаевичем Данелией, опекала как редактор Рустама Хамдамова, общалась с Элемом Климовым и Ларисой Шепитько...
Элем рассказывал, как его отец, крупный советский чиновник, мечтал видеть сына студентом авиационного института, а тот все рисовал и рисовал раскадровки. В конце концов отец сдался и разрешил поступать во ВГИК. Имена этих людей повторяю сегодня как молитву. Они причастны к золотому веку нашего кино.
— А ваши родители имели отношение к искусству?
— Нет, но были людьми образованными. Мама Елена-Эльвира родилась в Карсе в дворянской семье, получила инженерное образование. Ее отец был местным губернатором. Естественно, в Гражданскую войну он воевал на стороне белогвардейцев, после разгрома Белой армии попал в Архангельск, в лагерный барак, где офицеры умирали от тифа. Остался жив только потому, что в 1922 году вышел указ Ленина об их освобождении, офицеров отправляли поднимать промышленность. Дедушку послали работать на бумажный комбинат под Нижним Новгородом. Мама выросла там. Тонино описал историю моей семьи в повести «Дождь над всемирным потопом», я ее перевела. В книге «Семь тетрадей жизни» он посвятил целую главу моей маме, она написана по моим рассказам.
Папа рос в белорусских Климовичах в еврейской семье крупных лесопромышленников. У его родителей было двенадцать детей, десять из них — сыновья, исключительно талантливые. Все они заразились революционными идеями. Дядя Маркуша на белом коне освобождал Гомель. В его доме хранился портрет Дзержинского с дарственной надписью: «Дорогому Маркуше от Феликса», что не помешало дяде отсидеть семнадцать лет. Дядя Арнольдик был военным атташе в Америке, закупал для Буденного лошадей в Персии. Именно с ним папа в свое время отправился в Петербург, ходил на поэтические диспуты Маяковского и Есенина, с последним даже подружился. Во времена НЭПа — успешно занимался бизнесом. Когда проезжал в пролетке мимо биржи, евреи говорили: «Вон едет Генрих — пять голов». Об этом мне поведал мой двоюродный брат Юлик, сын старшего папиного брата Зусмана Нисоновича Крейндлина, в свое время главного хирурга Боткинской больницы. Юлий не только пошел по стопам отца, но стал еще и писателем. Под псевдонимом Юлий Крелин выпустил несколько повестей, одна легла в основу фильма «Дни хирурга Мишкина». Папа получил два образования — медицинское и дипломатическое. Работал с академиком Тареевым в больнице, где впервые была пересажена почка.
Родители встретились в Москве. Я росла в доме Наркоминдела у «Красных Ворот», в бывшей квартире наркома иностранных дел Литвинова. Огромную квартиру поделили на две половины, одна досталась нашей семье. Мой отец не избежал репрессий. К счастью, он выжил и был реабилитирован.
У нас дома висела картина Айвазовского, стояло пианино, меня одно время учили на нем играть. Правда, я продемонстрировала полное отсутствие слуха. В семье имелась прекрасная библиотека, я зачитывалась Бальзаком, Драйзером, Мопассаном. До замирания сердца обожала Бунина, которого не преподавали в школе, но мой дачный друг Эдик Радзинский все же однажды притащил мне «Темные аллеи».
Окончив экспериментальную школу имени Некрасова, пыталась поступать в театральное училище, потом в институт иностранных языков. Полтора года проучилась в нефтяном институте и сбежала. Высшее образование в итоге получила в МГУ на романо-германском отделении филологического факультета, написав диплом по Генриху Беллю. Со мной училась Света Кармалита, которая потом стала женой Леши Германа.
— Живя в таком окружении, почему обратили внимание на Тонино? Что в нем было особенного?
— Мы все в те времена поклонялись итальянскому кинематографу, Гуэрра тоже был его живым классиком. Он уже написал сценарий «Амаркорда», который успел получить «Оскар», а «Фотоувеличение» по его сценарию — «Золотую пальмовую ветвь» на Каннском кинофестивале. Он и его друзья казались мне небожителями, хотелось понять, что это за люди. К тому же Тонино был пластичен, замечательно танцевал, бил чечетку. Позже, во время съемок фильма «Джинджер и Фред», на моих глазах учил танцевать степ Марчелло Мастроянни. Когда мы встретились, у него были смоляно-черные волосы, оливковый цвет лица и глаза, которые пронизывали тебя насквозь. Он говорил так, что можно было заслушаться. Его друг писатель Итало Кальвино называл Гуэрру самым замечательным рассказчиком на земле. Не заметить Тонино было нельзя!
Он уехал, а вскоре прислал мне приглашение, где подчеркнул, что я — его невеста. Ему друг посоветовал: так легче было получить разрешение на выезд. Но мне не удалось этого сделать — ОВИР чинил препятствия, постоянно им не хватало каких-то документов.
Через полгода, зимой, Гуэрра вернулся в Москву: ему предложили написать сценарий для Сергея Бондарчука, чтобы потом снять картину совместно с итальянцами. Тонино придумал замечательную историю под названием «Мы не уезжаем», но поставить фильм не удалось. Конечно же, мы увиделись, стали проводить вместе много времени, ходили в театры, цирк. Впервые тогда поцеловались на тридцатиградусном морозе. Так начался наш роман. Объяснялись между собой на английском, который он знал не слишком хорошо, поэтому очень хотел, чтобы я выучила итальянский.
Однажды проезжали мимо Птичьего рынка, Гуэрра попросил водителя остановиться, пошел и купил клетку для канареек. Повесил ее у меня дома, каждый день писал записочки на итальянском и складывал их туда. Мне их потом переводил приятель Валера Серовский, работавший переводчиком на «Красной палатке». Там была сплошная поэзия: «Сегодня мне хочется говорить тебе круглые слова» или «Если у тебя есть гора снега, держи ее в тени». И я решила учить итальянский, стала брать уроки у переводчика Хрущева Юрия Матусова, а когда немного освоила грамматику, начала писать Тонино письма. Он их сохранил, сегодня читаю те наивные строки и хватаюсь за голову: сколько же там ошибок! Но это не имело никакого значения. Главное, я освоила разговорный язык и мы могли общаться по телефону. Гуэрра звонил каждый день, это стоило очень дорого. В ту пору все международные звонки соединяли телефонисты. Римский телефонист Франко постоянно слушал наши разговоры и, видимо, так вдохновился этими нежными беседами, что два года соединял нас бесплатно.