Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Ирина Линдт: «Это был мой выбор»
«Было очень трудно, но ощущение того, что он где-то рядом, не проходило. Так и до сих пор: бывает, ни с того ни с сего снится какой-то сон, а там он. И начинаешь разгадывать, что он хотел тебе этим сказать».
-Вы родились в Алма-Ате, школу окончили в Германии. Что вспоминаете из этого времени?
— Да, детство прошло. Ощущение, что это было очень давно, в другой стране, и та страна мне нравилась больше... (Улыбается.) У нас была классическая семья — родители, бабушки, дедушки. Я была и октябренком, и пионером, и даже в комсомоле успела побывать. Вот такое хорошее детство.
— Оно было счастливым?
— Думаю, да. Ребенком у меня было свое познание этого мира, переживания, страдания, как у всех, происходило взросление. Да, это было счастливое детство, несмотря на то что у меня много чего не было, да и не баловали особенно, конфеты только на Новый год. Но это совершенно не омрачало мою детскую жизнь.
— Ну зато, наверное, в Германии, куда переехали вместе с папой-военным, вы наверстали упущенное по части сладкого?
— Конечно! Разница была ощутимая. Заходишь в магазин, и глаза разбегаются от выбора: миллион сортов сыра, колбасы, всего остального. У меня был шок. Я тогда думала: «А зачем столько сортов? Вот у нас одна ливерная, одна вареная — и всё, ее и покупаем». Это было открытие — что существует другой уровень жизни. Но при этом не возникало ощущения, что моя страна плохая. Это уже потом стали детям «объяснять», что они в «плохой стране» живут. И это ужасно.
— А скажите, вы действительно в детстве хотели быть мальчишкой: любили футбол, специально научились делать сальто, помогали папе строить дом, просили называть себя мальчишеским именем?
— Да, я была в детстве очень подвижная, спортивная, у меня была уйма энергии, и мне жутко не нравилось играть во всякие куколки с девчонками под кустиками. Мне было скучно, хотелось бегать, лазить по деревьям, пинать мяч, исследовать подвалы, носиться по чердакам, искать какие-то приключения. А это делали мальчишки, поэтому среди друзей в основном были они. И чтобы меня брали играть в футбол, когда я еще была маленькая, надевала какие-нибудь шортики, футболочку, своему двоюродному брату говорила: «Зови меня Юркой». Ведь если родители позовут с балкона: «Ира, домой!» — то не разобрать кого, Иру или Юру. Брали спокойно, и я играла с мальчишками.
— А как вам удалось окончить школу с золотой медалью?
— Надо сказать, что мне все легко давалось. Я вообще считала, что школа — это для дебилов. (Смеется.) И я искренне не понимала, когда мои одноклассники не могли что-то решить или запомнить, выучить. В первом классе уже умела и читать, и писать. Мама рассказывала, что читать я научилась в четыре года, причем на слух. Мою сестру готовили к школе, и, когда с ней проходили азбуку, я лежала где-то в ногах и слушала. Как-то к нам в гости пришла бабушка, посадила меня на коленки и говорит в шутку: «Ну давай, читай» — и стала открывать передо мной эту азбуку, а я вдруг начала читать. Причем бегло, а не по слогам. Сначала она не поняла, стала перелистывать странички вперед, назад, а я читаю. Бабушка маму зовет:
— Люда, она читает.
— Да перестань, что она читает-то?
И каково же было мамино удивление, когда она это услышала! Но на самом деле я этого не помню, все только со слов бабушки и мамы. В общем, в школе мне очень нравилось учиться. Я любила и физику, и литературу, мне все нравилось. Сложности были, только если какая-нибудь учительница по какой-то причине меня могла невзлюбить. Но у меня характер был овновский, могла за каникулы сама пройти учебник от корки до корки, и тогда уже у учителей не было выбора, как ставить мне пятерки. И главное, для меня это было несложно...
— У вас папа немец? Но я читал, что языком вы владели только в детстве, почему?
— Папа мой родился в Казахстане. Это было послевоенное время, и к немцам тогда относились не очень... Местные мальчишки гонялись за ними с ножиками, дразнили фашистами. Для него это было детской травмой, он даже, когда женился, хотел взять фамилию мамы, чтобы его дети так же не страдали. Слава богу, родители мамы сказали: «Прекрати, дети должны носить фамилию отца».
— А какой крови в вас больше: немецкой или русской? Вы в папу или в маму?
— Я чувствую себя больше русской. Росла в семье мамы, поэтому воспитание, культура закладывались в основном русские.
— А у вас никогда не было желания переехать в Германию?
— Для меня родиной всегда была Россия. В Германии я прожила три года, окончила школу (там служил мой отец). Потом много сотрудничала с немцами в рамках Международного союза немецкой культуры. И всегда, когда общалась с ними, возникало ощущение, что генетическая память действительно существует. Пыталась учить немецкий язык, что-то вспоминала, и время от времени у меня было стойкое ощущение, что, когда приезжаешь в эту страну, ты понимаешь, что говорят. Кровь — загадочное дело, конечно. Когда все родственники по папиной линии стали переезжать в Германию, в нашей семье было однозначное желание остаться жить в России.
— Говорят, что у вас с папой была какая-то мистическая связь?
— У нас в семье было два ребенка: я и сестра, она на полтора года старше. И так получилось, что мы условно как бы разделились — я была папиным ребенком, а сестра маминым. Дело в том, что все лето мы проводили на даче, это огород, стройка... А у сестры была чудовищная аллергия на цветение, на пыль. Долго выдерживать она там не могла, если приезжала, у нее начинались приступы. В результате мы с папой уезжали на дачу, а мама с сестрой оставались в городской квартире. Поэтому я все лето проводила с папой. Мы там с ним и дом строили, и все вместе делали. Папа для меня был таким дружбаном в детстве. Он мне тайком от мамы покупал на автовокзале горсть шоколадных конфет, штучек шесть, это же тогда дорого стоило! И когда у нас был перекур в работе, он доставал сигарету, а я садилась рядом на корточки и, сжимая между пальцами эту шоколадную конфету, как сигарету, «перекуривала» вместе с ним. Причем, помню, эти «перекуры» конфетные растягивала, чтобы на дольше хватило. Половинку этой конфетки заворачивала в фантик до следующего раза.
— Вы учились в Казахском государственном университете на журналиста, занимались в консерватории классическим вокалом, даже на трубе играли, папа научил. А помните, почему решили, что станете актрисой?
— Для меня было мучительно выбирать профессию, просто до тошноты доходило. В 11-м классе я совершенно не понимала, куда мне поступать. Мои друзья уже готовились к поступлению, какие-то контрольные отправляли в Москву, они уже все определились, а я все не могла понять. Как говорила, мне и физика очень нравилась, и биология, и литература, но я не знала, куда идти, чем буду заниматься. И вот я подумала, не знаю почему, что еще не пробовала себя в актерской деятельности. Это было интересно, романтично. Я никогда не занималась в театральных кружках, только пела в гарнизонном вокально-инструментальном ансамбле: солдатики играли, а я у них была солисткой, выступали по воинским частям. Я тогда подумала: либо петь, либо играть на сцене — вот что самое интересное. И потом решила, что все-таки актеры могут и петь, и играть, а певцы только петь. Ну а если поступать в театральный, то только в Москве, не в Алма-Ате же!
— Вы готовились к поступлению?
— В Москве у меня никого не было: ни знакомых, ни родственников. Вообще ничего про это не знала: как туда поступают, куда ехать. Поэтому решила, что, когда окончу школу, вернусь из Германии в Алма-Ату, подам документы куда-нибудь, чтобы год не терять, и буду узнавать, что нужно для поступления в театральный. В общем, я так и сделала — поступила в университет на журфак. Параллельно ходила в консерваторию, пела и записалась в театральный кружок, чтобы понять, что это вообще такое. В кружке я познакомилась с двумя девочками, и мы втроем поехали поступать. Целый год я копила деньги, продала новенькие немецкие босоножки, купленные в Германии. Сестра, чтобы помочь мне, свою пару тоже продала. Купила билет на поезд и отправилась поступать.
— А почему выбрали именно Щукинское училище, которое вы тоже окончили с красным дипломом?