Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Евгений Евстигнеев. Неповторимый
9 октября Евгению Евстигнееву исполнилось бы сто лет. Его вспоминают с огромным уважением, но вот удивительно, в этих воспоминаниях нет никакого пафоса. Помнят его чувство юмора, как он забывал слова роли, как бил чечетку. И каким неподражаемым он был актером...
Марина Станиславовна, в день рождения Евгения Евстигнеева в «Современнике» прошел вечер памяти, посвященный 100-летию Евгения Александровича, под названием «ЕвстиГений». Режиссером были вы. Для вас это объяснение в любви гениальному актеру или попытка исследовать природу его таланта?
Марина Брусникина: Евгений Александрович — безусловно уникальный, абсолютно выдающийся артист, оказавший огромное влияние на всех нас. Но приходит осознание: современная молодежь часто даже не знает, кто такой Евстигнеев. Когда молодые люди видят его на экране, они восхищаются: «Да, этот актер классный!» — но понятия не имеют, каким он был.
Для меня вечер памяти Евстигнеева — это размышление о том, как быстро все уходит, как истончается связь времен, истончается до тех пор, пока от нее практически ничего не остается. Сохранять и поддерживать эту память — задача принципиальная. Здорово, что Владимир Машков, придя в «Современник», активно развивает это направление. Ведь 100-летний юбилей Евстигнеева касается каждого, кто связан с театром: Евгений Александрович был одним из его отцов-основателей. Когда я погрузилась в работу, то столкнулась с невероятным волнением и какой-то гигантской волной любви к этому человеку. Но главное — коллеги абсолютно искренне ставят Евстигнеева выше себя. Потрясающе, как люди одной профессии единодушно признавали и продолжают признавать: он был чем-то отдельным, дарованием совершенно иного масштаба.
В этом и заключается его загадка. Наш вечер — попытка разгадать ее: понять, из чего складывался этот гений, вычленить его главные составляющие.
Программа строится на воспоминаниях. Не знаю, перерастет ли этот замысел в полноценный спектакль репертуара или останется вечером-посвящением, но мы готовили его с огромной любовью.
Евгений Александрович мало говорил публично, практически не писал мемуаров — мы до сих пор знаем не так много о его глубинных мыслях. Наша цель — в один вечер вместить как можно больше фактов его биографии, чтобы молодые зрители узнали, что он успел сделать и каким человеком был.
— Каким человеком он был, Елена Юрьевна? Вас же объединяли годы работы в «Современнике».
Елена Миллиоти: Женя был удивительно скромным. Немногословный, он редко принимал участие в происходящем вокруг. Когда Олег Николаевич Ефремов уходил из театра, мы три дня и ночь сидели, все решали, стоит нам идти с ним или не стоит. Даже в такие моменты, когда спрашивали его мнение, Евстигнеев отвечал: «Нет, я за то, чтобы остаться», — и все.
Вообще, для артистов внешние раздражители являются только поводом, чтобы завестись — говорить, шутить, жестикулировать. Видите, вот я сейчас пришла и сразу набросилась на вас. (Смеется.) Хотя могла бы этого не делать. А Женя промолчал бы. В отличие от Миши Козакова, например, или Игоря Кваши. Им только дай повод, и они как сумасшедшие заведутся с пол-оборота. Женю так легко не заведешь. Он от всего уходил, устранялся от всего. Был человеком удивительной внутренней собранности.
— Неужели он никогда не выходил из себя?
Виктор Тульчинский: Ни разу в жизни я не видел Евстигнеева разъяренным или орущим! Даже когда случались какие-то накладки или сложности на репетициях — а репетировали они с Галиной Борисовной Волчек после развода очень непросто, с огромным внутренним напряжением, — он никогда не опускался до крика или банальной ругани.
Но при этом внешнем спокойствии мог так рассмешить нас, что прошли годы, а все помнят знаменитые «евстигнеевские оговорки». Это же настоящий фольклор, который до сих пор бытует в театральном закулисье! Причем, что интересно, сам Евгений Александрович никогда не понимал, отчего вокруг все валятся от хохота.
— Виктор Ихелевич, расскажите про эти оговорки! Говорят, они превращали серьезнейшие спектакли в настоящие комедии?
Виктор Тульчинский: Было дело! Играем мы, например, спектакль «Большевики», Евстигнеев — Анатолия Васильевича Луначарского, а я — Винокурова, комиссара по медицине. Сюжет напряженный: в Кремль, прямо в квартиру, привозят раненного после покушения Ленина. Там идет заседание комиссаров, все ждут новостей, в воздухе висит драматизм. И вот выходит Евстигнеев — Луначарский из комнаты, где лежит Ильич. Комиссары к нему бросаются:
— Ну что там? Как Ильич?
По тексту Евстигнеев должен произнести с глубоким драматизмом: «Глазами пытается улыбнуться, а лоб желтый, восковой».
И вот Женя выходит на сцену, делает скорбное лицо и с чувством выдает:
— Глазами пытается улыбнуться, а жоп... — и пауза.
Что тут началось! Все артисты на сцене моментально поворачиваются спиной к зрительному залу, потому что сдержать хохот невозможно, плечи у всех так и ходят ходуном. За кулисами помощник режиссера в микрофон шипит на нас: «Вы что, охренели совсем?! Нас же сейчас всех закроют! Возьмите себя в руки!» А занавес опустить не может, так как его в этом спектакле не предусмотрено! Единственным человеком, который не ржал и искренне не понимал, что происходит, был сам Евстигнеев. Он спокойно подошел к креслу, сел, поглядел на нас с недоумением и тихо так, про себя, произнес: «Не понимаю, о чем речь... Чего вы ржете-то?»
А в «Декабристах» была еще более потрясающая история! По сюжету идет допрос: Евстигнеев играет председателя следственной комиссии. Сидит за столом в центре сцены, по бокам — заседатели. Допрашивают очередного декабриста — иностранца. Текст у Евстигнеева грозный, обличающий: «Россия дала вам все! Вы ответите за все и за всех!»
А накануне у нас в театре шалил свет, софиты мигали. И вот Женя смотрит на подсудимого и с праведным гневом выговаривает: «Россия дала вам все! Вы ответите за все и за свет!»
За кулисами на выходе ждем своей очереди мы с Витей Сергачевым. И Сергачев, не теряя ни секунды, мне на ухо шепотом добавляет: «И за газ тоже!» После этого все, кто сидел за столом президиума на сцене, — кроме самого Евстигнеева, разумеется, — просто сползли под стол от хохота! Нам с Сергачевым выходить следующим номером, а нас колотит так, что мы шага ступить не можем. Помреж за кулисами в панике: то ли свет гасить, то ли спектакль останавливать... Зрители в зале ничего не понимают, решили, что так и задумано. А Евгений Александрович сидит во главе стола, покровительственно смотрит на заседателей, вылезающих из-под скатерти, и искренне удивляется: «Что я такого сказал-то? Чего вы ржете?»
— То есть он абсолютно не замечал своих оговорок? Никакого элемента намеренной импровизации или хулиганства в этом не было?
Виктор Тульчинский: Абсолютно! Ему казалось, что он произнес ровно то, что написано в пьесе. Когда сам ошибался на сцене, искренне полагал, что это вокруг все с ума сошли.
Он мог после этого уйти за кулисы, сесть в гримерке и на полном серьезе доказывать: «Я не виноват! Не понимаю, в чем дело, что вы ржете как ненормальные?» В этом и заключалась его уникальная органика: он был настолько правдив на сцене, что даже ошибался с абсолютной верностью образу. При этом с чувством юмора у него все было в наивысшем порядке: если кто-то рассказывал хороший анекдот, Женя хохотал от души, громко и заразительно.
Елена Миллиоти: А сам шутил он тоже своеобразно, походя. Не то чтобы остановился, сказал шутку, все засмеялись, и он дальше пошел. Нет! На ходу что-нибудь такое отмочит — и побежал мимо. А все, кто слышал, хохочут: «А-ха-ха! Евгений Саныч-то как сказал!»
И еще: Евгений Александрович никогда не исправлялся после оговорки. Он объяснял, что это у него из опыта провинциального артиста и опыта артиста вообще. Говорил: «Если ты ошибешься, то не вздумай поправляться. Чеши дальше свой текст, свою роль как ни в чем не бывало». Почему? Если какое-то неверное слово произнес и начнешь исправляться, ты заостришь на этом внимание зрителей. А если после ошибки говоришь текст дальше, то ее как бы и не было. И если даже кто-то из зрителей услышал, то подумает: «Что-то мне показалось».
Это очень мудрое и правильное замечание. Мне иногда приходилось следовать этому совету. Потом благодарила его, потому что когда мне за кулисами говорили артисты: «Ну что ты сказала, там же ударение не так надо ставить!» — я отвечала: «Ну и что? А кто мне об этом сказал? Никто не заметил, значит, не было». (Смеется.)
— А бывали случаи, когда его подводила память, ведь тексты в театре огромные?
Виктор Тульчинский: С памятью на тексты у Жени действительно с молодости была катастрофа. Особенно в поздние годы, когда он играл Сатина в спектакле «На дне». Помните его знаменитый монолог про человека? В пьесе он огромный, минут на пять, но это если его играть «по науке», быстро и без остановок.
А Евстигнеев сделал из этого шедевр! Он забывал текст во время действия, но как держал паузу! Выходит, начинает говорить, потом забывает очередную фразу... И вместо того чтобы паниковать или ждать подсказки суфлера, начинает ходить по сцене, что-то себе под нос бурчать, всматриваться в темноту зала, глубоко задумываться. Зритель в зале сидит, дыхание затаив. Мертвая тишина! Все думают: боже мой, какая глубина погружения, какая психологическая пауза! В итоге его пятиминутный монолог растягивался минут на пятнадцать.