Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Евгений Евстигнеев. Неизвестные воспоминания
Каким Евстигнеев был в театре, на съемочной площадке? А в общении и дружбе? Мы публикуем воспоминания его коллег и можем еще раз убедиться: Евгений Александрович был человеком, ценящим свой талант и неизменно дружелюбным. И всегда полным достоинства...
«С Евгением Евстигнеевым я познакомился в 1957 году, когда учился в Школе-студии МХАТ, — рассказывал Всеволод Шиловский. — Это было как раз то время, когда создавался театр «Современник». Своего помещения у театра еще не было, и «папа Веня», как все называли ректора Вениамина Захаровича Радомысленского, предоставлял Ефремову и его артистам для репетиций аудитории Школы-студии. Если говорить о режиссерской методике «Современника», то я бы назвал ее «противомхатовской». В отличие от артистов МХАТа актеры «Современника» говорили очень тихо. Почти так, как мы говорим в жизни. На сцене Школы-студии их игра выглядела естественной и органичной. Но когда «Современник» переехал в собственное здание на площади Маяковского, из зала иногда раздавалось: «Громче-то можно?» И только одного «господина артиста» слышно было всегда: Евгения Евстигнеева. А вести себя как-то иначе, даже в угоду режиссерской трактовке, Женя просто не мог. Если люди на тебя пришли, заплатили деньги, ты должен вложить им в ухо каждое слово, каждую реплику, где бы кто ни сидел — в партере или на галерке.
Могу похвастаться, что мы, студенты Школы-студии, стали первыми зрителями знаменитого впоследствии спектакля театра «Современник» «Голый король» по пьесе Евгения Шварца. Шла сдача спектакля чиновникам от управления культуры. В зале — одни «рожи». Не лица, а именно рожи, хранившие на протяжении всего действия каменное молчание, в то время как мы, студийцы, буквально подыхали от смеха. С этими людьми чуть шок не случился, когда неизвестно откуда раздались наши «бурные и продолжительные» аплодисменты. Ведь мы присутствовали на спектакле, что называется, инкогнито, скрытые от глаз чиновников. Все занятые в «Голом короле» актеры играли прекрасно. Особенно Игорь Кваша и Олег Табаков. Причем Табаков играл роль повара почти без слов. Очень хорошо и смешно чихал. Но все они только играли. А Евстигнеев — парил. Иного слова не подберу. Он, человек нетеатральной внешности, держал весь спектакль.
В кинематограф Евстигнеев не пришел, как приходят многие, — он буквально ворвался в него. Причем ворвался сразу к лучшим режиссерам. Они все хотели его снимать. Я уж не говорю про молоденького Элема Климова. Он делал тогда свою дипломную работу — короткометражку о пионерском лагере (речь идет о фильме «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен. — Прим. ред.). В роли глуповатого, но без меры и не по делу инициативного начальника лагеря предложил сняться Евстигнееву. Женя согласился. Короткометражку посмотрело начальство, одобрило и сказало Климову: «Делай полнометражный фильм». И тут уж Евстигнеев развернулся во всю мощь своего таланта. Фильм сразу стал популярным. А с ним и Евгений Евстигнеев. Реплики его героя мгновенно были разобраны на цитаты. А сам герой Жени — товарищ Дынин — стал смешным и одновременно страшноватым символом бюрократического идиотизма на все времена...
Евстигнеев умел быть удивительно, непостижимо разным. Посмотрите на его Корейко в «Золотом теленке» по Ильфу и Петрову и на его же Корзухина в «Беге» по Булгакову. Это же физиологически разные люди! Я не знаю, кого Женя не смог бы сыграть. В нем была такая сила индивидуальности, что, когда я смотрел спектакль или фильм с его участием и наслаждался игрой других артистов, всегда ловил себя на мысли: «Все молодцы, все отлично играют, но этот, гад, неповторим».
Наша дружба с Женей началась тогда, когда он пришел во МХАТ из «Современника». Мы и раньше были в очень хороших отношениях, но там задружились по-настоящему. Третьим нашим другом был Владимир Сошальский. Невероятный красавец! Артист — замечательный. Он обожал Евстигнеева. А Евстигнеев был в восторге от Сошальского. Когда после спектакля мы собирались вместе, они не могли наговориться друг с другом. А я у них был вроде разводящего. Говорил: «Ребята, хватит! Все нормально, мы отлично посидели, но пора по домам...» Евстигнеева любили все: и режиссеры, и коллеги, и зрители. Такое тоже нечасто бывает. Кстати, о зрительской любви. У Жени появился «мерседес». Он стоял во дворе дома на Суворовском бульваре, где жили мхатовцы. И какие-то хулиганы свернули у него с капота эмблему — трехлучевую звезду, или, как ее в народе называют, «прицел». Женя в отчаянии:
— Вот гады, паразиты! Что делать?
А я уже знал, что нужно делать, и, в свою очередь, спрашиваю:
— Знаешь такой завод — «Серп и Молот»?
— Ну знаю, — отвечает Женя.
— А кто над ним шефствует, знаешь? МХАТ! А я знаю артиста, которого очень любит народ. И вот этот артист придет к начальнику цеха и скажет ему: «Слушай, ты не можешь мне сделать штук пятьдесят этих хреновин?» И он с любовью тебе их наштампует.
Так все и случилось. Только Евстигнееву наштамповали не пятьдесят, как он просил, а шестьдесят штук. И проблема была решена. Отвинтят один «прицел» — Женя спокойно тут же навинчивает другой. Где-то на пятнадцатом или двадцатом «дубле» устали отвинчивать...
А сейчас я вынужден перейти к грустной части своих воспоминаний. Но без них, рассказывая о Евгении Евстигнееве, увы, не обойтись. Если в «Современнике» у Жени были большие, интересные роли и он там по праву считался первым актером, то, придя во МХАТ, куда его позвал Ефремов, Евстигнеев стал получать мало достойных ролей... Он очень переживал. Но в это время его поддержал кинематограф. Кинорежиссеры умоляли его сниматься. И Женя работал очень много и очень сильно. Только настал день, с которого, можно сказать, началась трагедия жизни Евгения Евстигнеева. Женя позвонил мне и без предисловий сказал:
— Я свободен от театра. Послали на...
Я не поверил:
— Женя, кончай байки травить!
— Какие байки?! Приезжай к Вовке, все расскажу.
Я тут же отложил все свои дела и поехал к Сошальскому. Женя сидел на кухне вместе с Володей. Он был бледен, нервно курил. «Да ладно переживать-то, что случилось?» Говорю нарочито бодро, чтобы ослабить напряжение. Но одновременно понимаю: не получится. С Женей действительно случилась беда. Евстигнеев быстро взглянул на меня исподлобья, вонзил окурок в пепельницу, коротко кашлянул: «Сегодня был у Олега. Просил снизить нагрузку по репертуару, хотя бы немного. Говорю ему: «Старик, были б у меня роли, слова не сказал бы. Но ролей нет, а спектаклей много. Мне уже не потянуть, возраст не тот...» А он мне: «Не можешь — уходи на пенсию!» Я сначала подумал: Ефремов шутит. А потом понял: нет, он говорит серьезно». И Евстигнеев ушел из театра. Конечно, без работы он ни дня не оставался. Но душевная рана, полученная им, была такой силы... С чем бы ее сравнить? Людям, не знакомым с нашим ремеслом, трудно, даже невозможно понять, что значит для театрального человека уход из своего театра. Скажу так: это все равно что отнять у тебя кислород, связать по рукам и ногам и заклеить рот. Вот что это такое!»