Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Артур Ваха: «Это все темперамент и обостренное чувство справедливости»
«Я сидел на кухне, матушка пришла из комнаты с газетой в руках и заявила: «Сынок, к тебе пришла слава». Я не понял: «В каком смысле? Что-то в газете написали?» А она показывает мне кроссворд, где вопрос звучит так: «Артист, сыгравший молодого Брежнева. Четыре буквы». Вот так я попал в кроссворд — считай, настоящая слава!»
-Артур, о вашем детстве мало что известно. Какие воспоминания тех лет у вас остались самыми яркими?
— Воспоминания остались, конечно, но не очень конкретные. Но главное, что врезалось в память, — мы очень долго жили в коммуналке в одном из старых домов Ленинграда. Матушка воспитывала меня одна. Ей, безусловно, было тяжело. Представьте себе: только в семьдесят лет она наконец-то оказалась в своей собственной, отдельной квартире. До этого фактически скиталась по баракам и военным частям, поскольку мой дед был военным, а затем почти всю оставшуюся жизнь провела в коммуналке. В детстве алименты приходили мизерные — то три рубля, то пять рублей в месяц. Жизнь была несладкая: питались в основном картохой да макаронами, а сосиски видели только по воскресеньям, о велосипеде я тогда даже мечтать не мог.
— Маме, должно быть, было невероятно сложно растить вас в таких условиях в одиночку?
— Наверное, всем родителям тяжело воспитывать детей. Но я думаю, что поначалу ей было не так сложно, по крайней мере, морально. Хотя нас было двое, но выжить на ее зарплату было невозможно. Ей приходилось работать на пяти работах. Настоящие трудности начались, когда мне исполнилось тринадцать лет. Начался двор, первые сигаретки — вот это все.
Кстати, курить я начал рано. Это своеобразный ритуал: тогда весь двор курил, и надо было не выделяться. В пятом классе я начал покуривать, пробовать иногда, а уже к концу шестого класса курил абсолютно серьезно. Но за дурные привычки мама не наказывала меня, только за вранье. Я рос довольно буйным: сменил целых пять школ. Мать постоянно вызывали на всякие педсоветы. Ей даже советовали отдать меня в «школу для трудных подростков», или как она там тогда называлась. Но были и курьезные моменты. Однажды матушку вызвали в школу по поводу моего поведения. Она подошла к учительской и слышит, как педагог по литературе Майя Борисовна Пильдеc говорит коллегам: «Представляете, он выходит вот так и начинает декламировать монолог Чацкого: «Французик из Бордо, надсаживая грудь, собрал вокруг себя род веча...» Мама тихонечко стучит в дверь, открывает ее, а та оборачивается на дверь: «Вот-вот, я сейчас про вашего говорю!» Нарвалась на похвалу... (Смеется.)
— А из-за чего вас выгоняли? Хулиганили?
— Это все темперамент и обостренное чувство справедливости. Я вообще-то не очень любил драться, не люблю это дело. Но приходилось пускать в ход кулаки, когда люди вели себя нехорошо. Нужно было постоять за справедливость, отстаивать правоту, вступаться за девочек. Из одной школы меня выгнали из-за того, что я вступился за одноклассника, а из другой — за то, что защищал девочку. Первые четыре года я еще учился хорошо, а потом уже плохо понимал точные науки, да и появилось много отвлекающих моментов. (Смеется.)
— Тем не менее ваш актерский путь начался очень рано. Вы с шести до двенадцати лет играли на сцене Театра имени Ленсовета вместе с легендарной Алисой Фрейндлих. Желание стать актером появилось уже тогда?
— Не совсем. Изначально у меня было огромное желание стать хирургом, чтобы спасать людей от всяких страшных болезней. Эта мысль зажглась во мне после того, как мы с матушкой сходили в театр на какой-то спектакль про врачей. Я тогда решил, что это поистине героическая работа — спасать людей. Я был впечатлительным ребенком. А в шесть лет попал на сцену совершенно случайно. Моя мама работала в Театре Ленсовета ассистентом режиссера Игоря Петровича Владимирова. Меня просто некуда было деть, и матушка приводила меня в театр, я тихо сидел в уголочке на репетиции. В пьесе «Человек со стороны» прописан ребенок, у которого была пара сцен с текстом. Владимиров спросил: «Когда у нас уже будет какой-нибудь мальчик? Пора эти сцены брать». И кто-то из помощников режиссера сказал: «А смотрите, вон мальчишка сидит. Иди сюда!» Мне дали три задания, я, видимо, нормально исполнил какой-то этюд с монеткой, и Владимиров сказал: «Этот мальчик будет играть с нами».
Тогда Алиса Бруновна Фрейндлих пошутила, что не выйдет со мной на сцену, потому что я как кошка — все зрители будут смотреть только на меня, я всех переиграю. Она заметила, что я совершенно не боюсь сцены. И я действительно не помню, чтобы стоял и дрожал перед выходом. Очень быстро ко всему привык и воспринимал все так, будто занимаюсь абсолютно нормальным делом, хотя в жизни был совсем другим мальчиком. Так я шесть лет играл на сцене с Алисой Фрейндлих и «дядей Леней» Дьячковым.
— Ощущение праздника в театре присутствовало?
— Там всегда было ощущение праздника. Я стоял у маленького бокового выхода на сцену Ленсовета, который в народе называется «деревяшка». Я очень серьезно относился к тому, чтобы за кулисами было тихо. А два взрослых артиста, выходя со сцены, постоянно меня щекотали или брали за руки и трясли, как Буратино. Я не мог им ответить, потому что они взрослые дядьки, и смеяться было нельзя, поэтому со мной случалась тихая истерика. Они получали свое удовольствие и шли дальше, но делали это, конечно, по-доброму. Потом я и сам с ними смеялся. Театр и все закулисье вошли в мою жизнь очень крепко.
За эти выходы мне платили какие-то детские денежки. Я, естественно, все до копейки отдавал матери, все неслось в дом, себе ничего не просил.
Я проиграл в этом спектакле до двенадцати лет, пока не стал слишком большим для роли (хотя сам спектакль шел еще лет десять). После этого и вплоть до шестнадцати лет, до самого поступления в театральный институт, я вообще не занимался никакой самодеятельностью
— А как прошла ваша следующая встреча с Алисой Фрейндлих?
— Это было на моем дипломном спектакле. Она была членом Государственной экзаменационной комиссии, которая ставила оценки. Когда дело дошло до обсуждения и моей фамилии, она увидела меня, расчувствовалась и сказала: «Смотрю на него и понимаю, какая я старая». После этого мы с ней на сцене, к моему великому сожалению, больше не встречались.
— Артур, вы поступили в ЛГИТМиК, строго запретив маме вмешиваться. Сейчас у многих актеров неоднозначные воспоминания о годах учебы в театральных вузах, жалуются, что там ломают личность. Как было у вас?
— Нас просто учили, не хвалили постоянно, но и не унижали. У меня был замечательный мастер — Владимир Викторович Петров, который воспитал целое поколение прекрасных актеров, а главное — хороших людей. Со мной учились Лариса Гузеева, Александр Лыков, Мурад Султаниязов. Мастер был для нас как папа, всегда находился с нами, в отличие от современных мастеров, которые приходят раз в неделю раздать задания, оставляя все на вторых педагогов.
Я воспитывался без отца, поэтому Петров во многом заменил мне его, учил важным человеческим качествам. Отношения у нас поначалу были сложные. Я не был его любимчиком. Мастер относился ко мне хорошо, но не баловал вниманием, при этом исправно учил профессии. Самое важное, что он хотел вложить в голову, — это понимание того, зачем ты вообще пришел в эту профессию. Он спрашивал: «Зачем ты хочешь этим заниматься?» Те студенты, которые отвечали, что хотят славы или денег, со временем отсеялись с курса. И он был абсолютно прав.
— Кстати, а со своим родным отцом вы общались в зрелом возрасте? Он ведь тоже был актером.
— У нас не было никаких родственных отношений, ничего не получилось. Моя мать была его второй женой, потом была третья семья и так далее. Под конец жизни он вернулся в Питер, к своей первой жене. За те десять лет, что он там жил, мы виделись всего пару раз, я приезжал к нему на день рождения.
Он был непрофессиональным актером, самородком — из тех, кто получает образование уже после того, как становится звездой. Как вот Кирилл Юрьевич Лавров вообще не получил актерского образования, однако стал настоящей звездой театра и кино. Есть еще актеры, которые, не окончив театральные институты, достигали высот в профессии. Это люди, которые рождены быть актерами, им, может, даже и учиться-то не надо. Таким был отец. Он успел сходить на мой спектакль, но душевного разговора у нас ни разу так и не вышло. Нам просто не о чем было разговаривать, мы оказались совершенно разными людьми. Когда я купил свою первую машину, предложил покатать его по городу, но он отказался. Сказал, что ничего не хочет видеть и будет просто сидеть у телевизора. Ну хочет сидеть — ладно, так все и закончилось.
— После института вы отслужили полтора года в армии. Поэтому вам, видимо, не совсем чужда военная тема пьесы «Фальшивая нота», в постановке которой вы заняты. А недавно вы сыграли этот спектакль прямо на улице в рамках фестиваля «Театральный бульвар» в Москве. Сюжет пьесы затрагивает вопросы милосердия, всепрощения. Для вас важно не просто хорошо сыграть роль, но и донести до зрителя некую глобальную мысль?
— Я не философствую в таком серьезном масштабе и не люблю разбирать по косточкам, какую именно мысль я хочу протянуть. Я просто делаю свое актерское дело. Моя цель — затронуть душу, а не мысль или мозг. У меня нет никаких требований к мыслям зрителей, и я по этому поводу не переживаю. Артисты работают не для мысли, мы не научные труды пишем. Искусство касается именно души, если быть честным.