Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Александра Захарова: «В школу к директору вместо родителей ходила Татьяна Ивановна Пельтцер»
«Комплексов у меня было немало... Помню, как-то к нам зашел Олег Николаевич Ефремов. Общался с родителями, а я молча сидела в углу и наблюдала. И тут Ефремов говорит: «Сань, а чего ты даже со мной не поздоровалась?» Я удивилась: «А вы разве меня видите?» - вспоминала актриса.
У меня не было выбора, кем стать. Как нет его у многих актерских детей. Мы с детства отравлены запахом кулис, так же как цирковые дети, которые, как говорится, понюхали опилок... Так приятно, что сейчас взяли в «Ленком» Татьяну Збруеву! Нашего полку прибыло! Еще у нас работают Александр Лазарев, Александра Волкова, Андрей Леонов и Мария Миронова.
Ее отец Андрей Александрович Миронов был человек особого склада. Наверное, единственный, кто мог бы вписаться в европейский международный кинематограф, в театр, в Голливуд — куда угодно. В Миронова родители вложили невероятное количество сил. Он был прекрасно воспитанным, легким человеком, никогда не нагружал собой и своими проблемами. Как луч света, как глоток воздуха! Легкий, но в то же время с тоской, с болью в сердце. Когда он появился в Театре сатиры, про него Папанов, прошедший войну, сказал: «Ну что у него может болеть? За что он может переживать? Только за подгорелые пирожные». Но он ошибался. У Миронова были разные, очень сложные периоды. Он уже был звездой, когда его вдруг перестали снимать. Это сложно себе представить, но так было. Многие большие режиссеры просто не воспринимали его как серьезного артиста. Помню «Кинопанораму», где Эльдар Александрович Рязанов беседовал с Мироновым и говорил: «Вы комик. Вы, конечно, комик». К тому времени Миронов уже великолепно сыграл у Германа в фильме «Мой друг Иван Лапшин». Герман рассмотрел в нем драматический талант. Он был хорошим психологом и очень чутким с актерами. Помню, перед тем, как отец приступил к съемкам одного из своих фильмов, Герман делился с ним опытом: «Знаешь, Марк, гостиничный номер у тебя на съемках должен быть очень длинным и просторным. Когда актер приходит что-то требовать, он режиссера видит издали и, пока доходит, угомонится, успокоится, придет в себя, уже будет поскромнее, посдержаннее».
У отца тоже, конечно, был выработан свой собственный подход к актерам. Они любили и любят Марка Анатольевича, потому что он сам очень любит и понимает артистов. Папа ведь в прошлом артист. Когда-то он немало поработал в массовке, прежде чем понять: надо менять профессию. Но отец побывал в этой шкуре и поэтому бережно относится к актерам. Выбивает им квартиры, ходит, просит звания, он понимает, что это важно. Следит за зарплатой, чтобы она была достойной. Марк Анатольевич сделал невозможное — вырастил в своем театре несколько поколений актеров. Когда он пришел в «Ленком», не выгнал, не уволил ни одного! Наоборот, вытащил играть главные роли того же Николая Петровича Караченцова. И Александр Викторович Збруев, к счастью, уже работал в театре. Еще папа подтянул к себе Евгения Павловича Леонова, Леонида Сергеевича Броневого, Татьяну Ивановну Пельтцер, с которой успел поработать в Театре сатиры (до того как возглавить «Ленком», отец был там режиссером).
Я даже помню, как Татьяна Ивановна пришла в театр устраиваться. Встретила меня и спросила:
— Санька, где этот-то?
— Кто, Татьяна Ивановна?
— Ну этот... бегает тут все время. Отец твой. Я его ищу!
Ну а Александра Гавриловича Абдулова отец взял с 3-го курса института. А еще пригласил из Саратова молодого Олега Ивановича Янковского. И Инна Михайловна Чурикова пришла. Все вместе они образовали первое поколение «Ленкома». А потом с «Женитьбой Фигаро» родилось второе поколение: Александр Лазарев, Татьяна Кравченко, Дмитрий Певцов, Виктор Раков, Сергей Степанченко, я, Наталья Щукина, боюсь кого-то не назвать. Потом третье поколение — Мария Миронова... А теперь еще одно, совершенно удивительное, уникальное — Шагин, Гизбрехт. Сейчас к нам пришли Балуев, Вержбицкий, Миркурбанов.
Отец помог состояться многим актерам. А ему самому позволила состояться, воспитала его моя мама. Они были удивительной парой. Прожили вместе больше шестидесяти лет. Всегда на одной волне. У них даже давление одинаковое было. Можно померить у мамы и быть уверенным: у отца такое же...
Мама могла бы стать большой актрисой, но отказалась от возможной блестящей карьеры, ушла на второй план и все силы вложила в реализацию отца. Их обоих звал к себе работать Андрей Александрович Гончаров. Маму — актрисой, папу — режиссером. Мама не согласилась. Сказала отцу: «Ты стал бы там заложником моего существования». Потом, когда он возглавил «Ленком», она не пошла и туда, сказав: «Марк, представляешь, какой у тебя груз будет?» Только актриса может понять всю серьезность этой жертвы — как можно отказаться от ролей, не играть королев, Офелий, Кончит и всяких Гертруд. Это удивительно! А ведь со своей осиной талией, с потрясающей фигурой и правильными чертами лица мама могла бы стать очень известной! Не захотела...
В отличие от нее, мне самой известность всегда представлялась очень важной вещью. Мне было лет двенадцать, когда у нас с отцом состоялся серьезный разговор на эту тему. Я выясняла у него, где женщина может стать знаменитой. Помню, он ответил: «Ну можно страной руководить. Но надо мужчин к себе подтянуть, чтобы советники были мужчины. Тогда можно стать хоть Маргарет Тэтчер, хоть Екатериной II... Ну а так можно стать актрисой, балериной, певицей». Ну я и рассудила, что балерине надо много работать, певице — петь. Вариант руководить страной даже не обсуждался. Актриса — идеальный вариант. Ничего не надо делать, только слушаться режиссера...
Мне было шестнадцать, я оканчивала школу, и родители сказали:
— Ты же хочешь быть артисткой?
— Да, я пойду в театральный.
— Тогда почитай нам что-нибудь. — И сели вдвоем меня слушать.
— Вслух почитать? — спросила я маму.
Она отвечает:
— Ну хотелось бы вслух.
Я говорю:
— Тогда «Сон Татьяны».
Читала я чудовищно: пришепетывая, без интонации, без знаков препинания. Родители чудом справились с лицами. А потом Марк Анатольевич сказал: «Ей нужно срочно каких-то педагогов». И меня стала готовить мама. Она репетировала со мной Достоевского, диалог Сонечки и Раскольникова. На прослушивание я надела мамино голубое платье в клеточку. У меня были темные волосы, они закрывали лицо почти целиком — я была такая Мирей Матье, с той только разницей, что челка кончалась ниже носа. И вот я прочла свой отрывок, и Юрий Васильевич Катин-Ярцев, который набирал в том году курс, сказал: «Первый тур вы прошли. Приходите на второй. Только нужно постричься, чтобы были видны глаза». И я постриглась. Под мальчика, совсем коротко. Чем опять не угодила Катину-Ярцеву. Он был в шоке: «Саш, разве можно так? Я сказал: немножко открыть глаза». Я была не права — совершенно поменяла облик. К тому же мне категорически не шла короткая стрижка. Но я опять читала Достоевского. И понравилась Владимиру Георгиевичу Шлезингеру, заведующему кафедрой актерского мастерства. Так я дошла до главного конкурса. А вот там почему-то перед всей кафедрой прочла басню Крылова. Выбрала самую крохотную, про зайца, где всего пять строчек. И тогда Юрий Васильевич Катин-Ярцев обратился к комиссии: «Вы знаете, вообще-то она талантливая, но просто дура». Встал Этуш и сказал: «Ну, наши дети — это наши дети. Надо брать». И меня взяли.
Как мама Ширвиндта нашла мне собаку
Есть теория, что детская душа сама выбирает семью, в которой родиться. Мне кажется, с выбором я не ошиблась... Мое первое воспоминание о родителях очень странное. Мне, наверное, года три. Я живу с бабушкой на даче. У нас в доме появляются двое, начинают читать мне: «Муха, Муха-Цокотуха, позолоченное брюхо!..» Читают на разные голоса, подхватывают друг друга, показывают муху, подпрыгивают, размахивают руками. Я смотрю на это с тоской, а потом говорю: «Спасибо вам, друзья». Я не узнала своих родителей, которые вернулись с длительных гастролей...