Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Александр Збруев: «Это мой разговор о любви»
«Любовь колючая. Предательская. Счастливая. Непредсказуемая. Ревнивая. Беспокойная. Иногда бывает больно до крови, когда любишь. А бывает прекрасно, замечательно, все вокруг сияет, и птицы поют. Очень сложное чувство...»
-Александр Викторович, в сентябре начинается сотый сезон в «Ленкоме»...
— И вот из этих ста лет я почти шестьдесят пять здесь работаю. Когда я пришел сюда совсем юным, встретил больших артистов — Владимира Романовича Соловьева, Аркадия Вовси, Софью Владимировну Гиацинтову, дядю Сашу Пелевина... Они казались мне стариками, а сейчас я в театре самый древний. Не осталось ни одного человека, который был, когда я пришел...
— Театр сильно изменился?
— И да, и нет. Потому что театр как таковой не меняется. Его я до сих пор и люблю, и иногда в восторге, а порой разочарован. Как сказал Олег Николаевич Ефремов, «мучительно прекрасная профессия». Очень сложная, с радостями, победами и поражениями. И если откровенно, радостей не так уж много. И я не знаю, есть ли такие актеры, которые в восторге от того, что они делают. Такая подвижная профессиональная жизнь — то вверх, то вниз по лестнице. Я вообще давно не видел тех, кто бы забрался на самые верхние ступени. Они все остались в прошлом. Это не умаляет ничьих достоинств, но сегодня мы им очень проигрываем. Нет таких, как Евгений Павлович Леонов, Татьяна Ивановна Пельтцер, Олег Янковский, Саша Абдулов, Инна Чурикова. А это были большие артисты, которые очень много сделали и в кинематографе, и в театре... Сейчас так много звезд, столько фамилий, что я теряюсь. Юрий Васильевич Яковлев говорил: «Звезд у нас много, а артистов хороших мало». И он имел право так сказать.
— А как вы себя оцениваете? И вообще, вы можете как-то абстрагироваться и откровенно рассказать о себе?
— Откровенно — это значит рассказать все. Я так не могу. Недоговоренность необходима, ты должен быть загадкой для зрителя. Он должен хотеть тебя понять. У каждого человека две стороны медали. Одна — то, как он существует, разговаривает, реагирует, любит, ненавидит. А другая — как открывается в экстремальных ситуациях. Когда ты выходишь на сцену — это экстремальная ситуация. Ты должен раздеться, быть перед зрителями обнаженным, не таясь и ничего не скрывая. Для людей это удивление — они тебя таким не видели, а ты открылся и пошел навстречу. И они пошли навстречу к тебе. Это единение дорогого стоит.
— Как вам кажется, где это обнажение было наибольшим?
— В спектаклях Анатолия Васильевича Эфроса. Я у него был занят во многих постановках, но сильней всех меня изменил «Мой бедный Марат» по пьесе Арбузова... И вообще, работа с Анатолием Васильевичем осталась для меня до сих пор основной. Я сотрудничал со многими режиссерами, но, если мне сегодня приходится что-то делать на сцене, я все равно мысленно возвращаюсь к нему, к его высказываниям и размышляю, что бы он мог предложить... Когда Эфроса убрали из «Ленкома», для меня это была и личная, и профессиональная потеря.
— Осталась телевизионная версия «Моего бедного Марата»...
— Она очень отличается от сценической. Потому что нет главного — единения со зрителями, о котором мы с вами говорили. Когда ты играешь спектакль, ты кормишься от зрителя. Ты ощущаешь реакцию, слышишь дыхание. Иногда возникает тишина, которую можно потрогать. И эта тишина тебя питает...
— Вас называют и нашим Аль Пачино, и нашим Де Ниро. Но они-то снимаются, а вы в последнее время нет. После «Содержанок» Богомолова в кино у вас не было премьер. При этом, я уверена, предложения есть.
— Да ну что вы!.. Если говорить о съемках, я сам их не хочу, потому что предлагают что-то далекое от меня. И от продолжения «Содержанок» я отказался, потому что его снимал уже не Богомолов.
А до этого было «Кино про Алексеева», отличный фильм Миши Сегала. С ним было очень интересно работать. Он недавно приходил ко мне в гости. Миша мучается, не знает, за что взяться, потому что все зависит от продюсера, а найти того, кто будет близок по духу, очень сложно. Сегал пишет стихи и прозу, и очень хорошо пишет. Но он в первую очередь кинематографист, а значит, от творческого зуда не избавиться, ему нужно снимать... А с Де Ниро и Аль Пачино вы меня зря сравниваете, это мировые звезды.
— Вы очень скромная звезда. Как же вы в хорошем смысле набрались наглости и выпустили спектакль «А. Збруев...»?
— Это действительно моя наглость. У меня еще осталось много энергии и темперамента. Когда выхожу на сцену, во мне что-то еще рождается изнутри. Изначально «А. Збруева...» начали делать ко дню рождения, но в итоге он остался в афише и будет идти еще и в сентябре, и в октябре, и, надеюсь, дальше.
— В нем вы рассказываете зрителям о своей жизни, и это в каком-то смысле документалистика. И очень важно, что вы восстанавливаете справедливость и произносите истины, которые забывают: что «Ленком» был и до Марка Захарова, что театр строило огромное количество людей. И мне нравится, что вы говорите о том, что именно Абдулов, а не абстрактный коллектив делал все, чтобы реконструировать церковь. Нравится, как барабаните на ударной установке. Даже то, что вы по-хулигански жуете жвачку, как в жизни, тоже классно.
— Спасибо за теплые слова... А что касается наглости, я не собираюсь останавливаться. Открою секрет, я готовлю новый спектакль. Для меня это сложно, потому что он не должен быть похож на спектакль «А. Збруев...». Это должно быть что-то совсем другое, разговор с самим собой. Это монолог, который идет изнутри себя. Главный герой — художник. Перед ним женщина, чей портрет он пишет. Больше не буду открывать, но там мощный удар. Я хочу, чтобы спектакль появился в этом сезоне.
— Это прекрасно. У вас вообще сейчас практически расцвет. В Театре на Бронной идет «Одна и один», где вы играете Ромео, и это, на мой взгляд, вообще самый лучший спектакль о любви в Москве... Вы так неожиданно перезапустили свою творческую жизнь, когда ваши ровесники уже давно ушли на покой...
— За 88 лет своей жизни я действительно много видел. Во мне много накопилось того, чего я не сказал... У меня был период тишины. И тишина мне многое дала. Вообще, мне кажется, человек должен скучать. Скучать во всем: в работе, в общении, в любви. Ведь почему-то раньше при хорошей жизни помещики или аристократы предпочитали жить с женой отдельно. Иногда приходили на половину своей супруги. И благодаря тому, что скучали, они были более страстными.
— Вы сейчас упомянули дворян, а я как раз давно хотела задать вопросы по поводу вашей бабушки баронессы. Вы никогда никому не рассказывали о своих дворянских корнях.
— У Окуджавы есть замечательные строки: «Я дворянин с арбатского двора». Правда же здорово? Мне такая формулировка больше нравится...
После перестройки у нас появилось очень много дворян, которые когда-то были рабочим классом и крестьянами, но купили гербы. У меня действительно была бабушка баронесса. Но я о корнях знаю немного. Например, что мамин брат Александр во время революции эмигрировал во Францию... Мама подробностями не делилась, знать их было небезопасно. Мы жили в такое время, когда лучше иметь крестьянское происхождение, чем дворянское. Брат Женя многое знал, но он был неразговорчивый, и к тому же мы были очень непохожи с ним и не близки... Дело в том, что он стал свидетелем того, как арестовали моего отца. Казалось бы, это должно на него как-то повлиять, наложить отпечаток, но нет. Он стал ярым комсомольцем и даже секретарем партийной организации в Театре Вахтангова. Он окончил партийную школу, был членом райкома и так далее. Все это для меня было очень далеко. Как сына врага народа, меня выгнали из пионеров. Приняли случайно — скопом надели пионерский галстук («селедку», как мы его называли)...
Как-то через много лет в «Ленкоме» ко мне подошел Захаров и сказал:
— Александр Викторович, может, вы вступите в партию?
— Марк Анатольевич, вы плохо знаете мою биографию...
Свой партбилет публично перед телекамерами он рвал позже...
У меня особое отношение к людям, которые добились благ за счет того, что вступили в партию.
— Даже если это брат?
— Даже если брат. С Женей мы почти не общались. Стали ближе, когда ему было уже много лет. И я к нему приезжал, помогал, чем мог. Но, кстати говоря, даже в 94 года он выходил на сцену Театра Вахтангова. Думаю, он очень много потерял от того, что был в рядах партии и занимался бюрократической работой.
— Вы, можно сказать, артист во втором поколении. У вашей мамы Татьяны Федоровой актерское образование, она окончила Кинотехникум имени Бориса Чайковского.
— У меня даже были фотографии, где она студенткой делает этюды. Она училась на одном курсе с Александром Роу, постановщиком лучших сказок. Он, кстати, тоже из очень знатной семьи, но увлекся актерством... Мама снималась в немом кино, позже работала помощником режиссера на киностудии, которая только открылась.
Когда мама вышла замуж за отца, посвятила себя семье. При этом никогда не переставала интересоваться театром, дружила с режиссерами, актерами. Среди ее подруг была Надежда Михайловна Вахтангова. Союз родителей был удачным. Они понимали друг друга с полуслова, к тому же отец как родного принял Женьку — маминого сына от первого брака. Жили в достатке, любви и счастье ровно до того момента, как арестовали отца, замнаркома связи