Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Александр Абдулов. Жизнь на полную катушку
Про народного любимца Александра Абдулова еще при жизни писали тонны статей, отслеживали каждый его шаг. Но авторам нашего издательства посчастливилось пообщаться с теми редкими друзьями молодости, которые знали настоящего Сашу. Красивого, неугомонного, в больших надеждах на будущее. И все они отмечали: хотя он понимал, какое впечатление производил на женщин, цинизма и пренебрежения не было никогда. Если уж Абдулов проживал увлечение или любовь, то всегда по-честному, на полную катушку…
С однокурсником Александра Гавриловича, актером Юрием Коноплянниковым мы беседовали спустя несколько лет после ухода Абдулова из жизни. Он был свидетелем поступления будущей звезды в ГИТИС и помнит его юным мальчиком из провинции.
«Приехав из родной Ферганы, Саша был принят в институт со второго раза, при конкурсе 150 человек на место, несмотря на то что, как сам мне рассказывал, сделал 40 ошибок в сочинении, — вспоминал Юрий Викторович. — Причем Сашу всегда интересовал именно ГИТИС, а вот находящееся неподалеку Щукинское училище он почему-то не признавал и презрительно называл ПТУ. Помню Абдулова радующимся поступлению. Мы, зачисленные на 1-й курс, 1 сентября 1971 года собрались в Большом зале ГИТИСа. Там впервые увидели Матвея Алексеевича Горбунова, который много лет проработал ректором и принимал самое активное участие в жизни студентов. Он тихим голосом произносил приветственную речь. Мы с Сашей стояли прямо около сцены и догадались прислушаться. Оказалось, Матвей Алексеевич говорит удивительные вещи: «Вот жалуются, что студент у нас плохой пошел, не ходит на лекции. Но так говорят только профессора, которые написали свои лекции еще в 1945 году, сразу после войны, и до сих пор шпарят по ним. Какой же студент будет ходить на такие лекции?» Саша дернул меня за руку и каким-то ликующим шепотом сообщил на ухо: «Теперь ты понял, КУДА мы пришли учиться?! Вот это — институт! Вот это — ректор!»
Выгоняли из института 150 раз
Вообще, по воспоминаниям однокурсников, друзей юности, в Абдулове с самого начала чувствовалась какая-то внутренняя независимость, с преподавателями он держал себя свободно, что для начала семидесятых было редкостью. Недели не прошло, как Абдулов уже подошел к художественному руководителю курса Иосифу Раевскому, народному артисту СССР, корифею театра, и попросил... постоянный пропуск во МХАТ. Студенты обомлели, им бы и в голову не пришло просить «контрамарочку». А Раевский сказал: «Молодец! Сразу видно, театром интересуется человек». Казалось, что Абдулов внутренне понимал, что «имеет право», что ему — дадут. Такая уверенность шла и от его внутренней свободы, и от знания, что в профессию он пришел не случайно, а всерьез и надолго.
Но вот это «мне можно» сформировалось, наверное, еще в семье. Детство и юность будущего артиста прошли в солнечной Фергане. Его отец, Гавриил Абдулов, основал там первый в Средней Азии русский драматический театр и стал его художественным руководителем. Мать, Людмила Александровна, работала в том же театре гримером и костюмером.
Вопреки обычному порядку, Абдуловы хотели, чтобы дети пошли по их стопам и занимались творчеством. И из трех сыновей интерес к этому проявил только младшенький, Саша. Он выходил на сцену с 5 лет. Но и других увлечений было много — фехтование, спорт. За что бы ни брался, все делал со страстью. В общем, в Москву всеобщий любимец семьи и творческой интеллигенции родного города приехал с ощущением, что он особенный. И это удивительно, но так к нему здесь и стали относиться.
«Абдулов был, очевидно, самый талантливый из нас, но его выгоняли с нашего курса раз пятьдесят. Или сто пятьдесят — все сбились со счета, — вспоминал Коноплянников. — Бывало, выплывали какие-то Сашины студенческие шалости. Раз за разом он попадал под раздачу, часто — по нелепой случайности. Когда его в очередной раз принимались пугать отчислением, Саша терял всю свою обычную активность: не бегал, не просил, не извинялся, не пытался ничего объяснить. Он просто стоял у забора, не решаясь войти в калитку, и молча пропадал! И как ни странно, всякий раз это срабатывало: кто-то не выдерживал и врывался в деканат: «Да пожалейте же Абдулова, на нем лица нет! Довели человека!» Тут же образовывалось два лагеря. Одни говорили: «Ну сколько же можно!» Другие: «Зато он талантливый, перспективный актер». И вторые всякий раз побеждали первых.
Поразительно, но, когда Абдулов обнаруживал, что на этот раз опять пронесло, он почти мгновенно забывал о своих недавних страданиях и делался по-прежнему легкомысленным. И уже на следующий день опаздывал на занятие, которое начиналось в 17:00, говоря, что он проспал. Как? А просто Саша всю ночь играл в покер, а днем отсыпался. В нем чувствовалась какая-то непостижимая свобода духа. В рамки дисциплины его невозможно было загнать. Вот потому-то так часто ставился вопрос о его отчислении по причине неуспеваемости или очередной проделки.
Что касается успехов в учебе, то с нетворческими предметами у Саши были большие проблемы. Например, с историей КПСС, которую он пересдавал 13 раз. Вот вытаскивает Абдулов билет. Там написано: «Революция 1905 года».
— Можно я с ходу отвечу? — предлагает Саша.
Василий Степанович, окидывая его мученическим взглядом, отвечает:
— Да вы, молодой человек, лучше все-таки посидели бы, подумали, подготовились. Глядишь, что-то и вспомнили бы.
Но Саше вспоминать некогда, у Саши — вдохновение!
— Василий Степанович! Вы только вообразите: голод, холод, кровь. Море крови, Василий Степанович!
— Абдулов, остановитесь! — морщился преподаватель. — Вы опять пытаетесь неумело скрыть тот факт, что ничего не знаете по существу. Я бы советовал вам сесть и подготовиться к ответу на второй вопрос — «Ленский расстрел».
— Ленский расстрел, Василий Степанович! — еще больше заводится Саша. — Шаги. Идут люди. Это рабочие! И тут — выстрел. Сначала один, потом...
— Абдулов, вон отсюда! — кричит преподаватель.
И дело вовсе не в том, что он ленился. Просто его голова так не работала. Он не мог мыслить никому не нужными датами, цифрами и фактами. Он мыслил мизансценами. Характерами. Образами! Сашин талант бил через край, и это даже не всегда шло на пользу делу. Помню, на третьем курсе мне доверили ставить спектакль «Петр», где высокий, фактурный студент играл царя Петра Первого, а его сына, царевича Алексея, доверили играть Саше. Абдулов незадолго до этого переболел и выглядел бледным и исхудавшим, то есть был поразительно похож на портреты царевича Алексея. Беда в том, что царевич был человеком тихим, робким. А в Саше словно вулкан пробуждался, когда он оказывался на сцене. Он так кричал, так интонировал, что перекрикивал самого Петра. Когда я ему втолковывал, что царевич Алексей не может так эмоционально себя вести, ведь государственные дела его вообще не интересуют, Саша говорил: «Ну хорошо. Но могу я хотя бы подойти к Петру, схватить его за грудки и сказать: «У-у-у, гад, ты же такое творишь!» В итоге я махнул рукой, и он так и сыграл своего Алексея, полностью забив и переиграв остальных персонажей».
Столичный лоск и шарм
Самое главное, что понял Абдулов, только поступив на актерский, — артист должен выглядеть хорошо. Несмотря на скромные условия жизни — общага, комната, которую делишь с несколькими товарищами, — он всегда был на высоте. Аккуратный, опрятный, отутюженный вид — это одно. Но всегда еще добавит какую-то деталь, чтобы дать понять: идет артист! Несмотря на скромный доход, Абдулов любил прокатиться на такси, эффектно зайти в кафе, чтобы выпить чашку кофе...
«Саша умел выглядеть стильно — джинсы, волосы чуть длиннее обычного, часто с собой — пластинка «Битлз»... — вспоминал Коноплянников. — Для пущего эффекта он любил подкатить к институту на такси. В этом мы с ним, надо сказать, совпадали. Благо от общежития недалеко, с Трифоновки до Арбата езды — на рубль. Конечно, нам, студентам, и рубль — слишком большие деньги. Но мы с Сашкой просто всякий раз находили двоих попутчиков — и шиковали всего за 25 копеек с носа... Вообще-то роскоши в нашей тогдашней жизни было немного. В общаге делили комнату на четверых. А группы тогда набирались пестрые: в многонациональном государстве СССР существовали разнарядки, по которым в каждом институте обязательно должны были учиться представители разных республик, а то и дружественных стран. И вот с нами вместе учились и туркмены, и азербайджанцы, и казахи, и чеченцы, и вьетнамцы... И все-таки с удовольствием вспоминаю наше бесшабашное житье в общежитии. Как и наши первые киноопыты. На съемках фильма «В восемнадцать мальчишеских лет» мы с Сашей толкались в массовке и оба хотели получить какой-нибудь эпизодик. Сначала повезло Саше: ему предложили крошечную роль курсанта Иванова, которому полагалось только сказать: «Прицел 120, огонь, пли!» Но Абдулов так темпераментно это проделал, с такой силой взмахнул рукой и подался вперед, что не удержался на ногах и буквально выпал из кадра. В итоге роль курсанта Иванова у него отобрали и передали мне.