Хранители. Игорь Грабарь
К 155 летию живописца, искусствоведа и общественного деятеля
XX век с его войнами и политическими потрясениями стал серьезным испытанием для российской культуры. В годы, когда старый мир подлежал разрушению «до основания», сохранение древнего, а позже модернистского и авангардного искусства было едва ли не утопическим, а во многих случаях и откровенно опасным занятием. Что не останавливало тех специалистов, которые воспринимали уничтожение памятников как личную трагедию. Благодаря им — и часто их смелости — до нас дошли тысячи шедевров, без которых российский культурный код утратил бы самые значимые свои составляющие. Начинаем цикл публикаций о таких людях рассказом про Игоря Грабаря.
Один из таких людей — Игорь Эммануилович Грабарь, основатель российской научной реставрации и человек, усилиями которого из огня революции и Гражданской войны были спасены тысячи произведений древнерусского искусства.
Человек-оркестр
Статьи об Игоре Грабаре изобилуют фактами — его профессиональная жизнь действительно была крайне насыщенной и всего, что он успел осуществить как художник, искусствовед и общественный деятель, вполне хватило бы на несколько биографий. Отчасти тому причиной драматическая эпоха, в которую ему довелось жить и работать.
Однако, читая воспоминания о нем и его личные записи, понимаешь, что и в спокойное время его деятельная натура, любопытство исследователя и внутреннее чувство ответственности привели бы его на ту же дорогу, пусть и менее тернистую.
Увлеченно рисуя еще с детства, по окончании гимназии Грабарь тем не менее пошел на юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Параллельно изучал историю и филологию и уже в студенческие годы начал публиковать в известных петербургских журналах критические заметки, обзоры выставок, биографии художников.
После университета он поступил в Петербургскую академию художеств, в мастерскую Ильи Репина, а затем отправился в Германию для обучения в баварской студии Антона Ажбе — одного из видных художников югендстиля, немецкой версии модерна. «Я чувствовал себя на седьмом небе. Мне нравилось все: невероятная чистота улиц, бешеное движение, незнакомое пиво и, конечно, музеи»,— вспоминал позднее Грабарь о своей жизни в Мюнхене. Оттуда он ездил в Париж, где посещал ретроспективные выставки мастеров импрессионизма, который будет развивать в своем творчестве по возвращении в Россию.
Из увиденного Грабарь сделал очень простой вывод: у французских художников получается интересно потому, что они пишут то, что рядом, то, что они хорошо знают и любят. Значит, и в России тоже надо писать о своем. На родине он влюбляется в русскую природу, красоту русской зимы, без конца пишет «сверхъестественное дерево, дерево-сказку» — березу. В 1906 году он одним из первых выступил в качестве пропагандиста русского национального искусства на страницах специальных западных изданий.
В 1908 году Грабарь полностью посвятил себя работе над фундаментальным многотомным трудом «История русского искусства». Труд, который стал одним из главных дел его жизни, он начинал почти против воли, согласившись на уговоры Иосифа Кнебеля. Игорь Грабарь занимался и организацией процесса, и архивными исследованиями, и сбором команды авторов, в которую среди прочих вошли художники Иван Билибин и Аполлинарий Васнецов, архитектор Алексей Щусев, историк искусства Николай Врангель. При этом он сам много ездил, фотографировал, собирал материалы.
«Во время немецких погромов (в Москве, в мае.— W) 1915 года все архивы издательства, все собранные материалы были уничтожены. Для Игоря Грабаря это был тяжелый удар, хотя в своих воспоминаниях он пишет об этом довольно сдержанно,— рассказывает его праправнучка искусствовед Елена Грабарь.— И таких кризисных моментов в его жизни будет немало, но каждый раз он поднимался и шел вперед, не делая себе никаких поблажек».
Даже в этих пунктирно обозначенных фактах его биографии ощущается человек невероятной работоспособности и внутренней силы, которому было интересно буквально все. Он с одинаковым энтузиазмом изучал общественные науки, историю искусств, знакомился с современными художниками и занимался творчеством сам. Именно благодаря энциклопедической образованности он прекрасно чувствовал новое искусство и безошибочно определял то, чему суждено остаться в истории.
«Он был фанатично предан искусству,— говорит Елена Грабарь.— В сущности, только оно его интересовало. Это был человек масштабный, глобальный, абсолютный трудоголик, вставал в шесть утра, и каждый день у него был расписан по минутам. Его деятельность была наполнена энергией совершенно невероятного масштаба, этой энергией он зажигал всех вокруг».
Другая Третьяковская галерея
После избрания в 1913 году попечителем (по сути — директором) Третьяковской галереи Игорь Грабарь осуществил радикальную по тем временам реформу. На тот момент музейное пространство являло собой странноватое зрелище: стены были беспорядочно покрыты картинами от пола до потолка, работы одного художника могли быть разбросаны по разным залам. Грабарь распределил произведения по темам, периодам и авторам, поместил их на уровне глаз так, чтобы в каждом помещении и на каждой стене было достаточно воздуха для восприятия отдельной работы.
Подобная развеска на тот момент уже практиковалась в Европе, но для России это было смелым шагом, который не все и не сразу оценили. Хотя, например, Василий Суриков остался весьма доволен новым форматом экспонирования его «Боярыни Морозовой».
Дочь Грабаря Ольга в своей книге «Непобедимые гуманисты» так пишет об этом эпизоде биографии своего отца: «Первый удар — широкая газетная травля в 1915–1916 годах, вызванная перевеской картин в Третьяковской галерее, попечителем которой он тогда являлся. Когда страсти улеглись и перевеску сочли успешной, он был уже достаточно закален и вполне готов к новым потрясениям».
Нововведения Грабаря положили начало современному музейному подходу в России. Но весь масштаб его организаторского таланта проявился позже, когда Россия погрузилась в хаос Гражданской войны.
Ограбление Руси
«Грабят изумительно, артистически,— писал в “Несвоевременных мыслях” Максим Горький.— Нет сомнений, что об этом процессе самоограбления Руси история будет рассказывать с величайшим пафосом». А газета «Петроградский голос» в марте 1918 года сообщала, что «за все время существования Петербурга не было в нем таких распродаж имущества, какие происходят теперь. Распродаются богатейшие специальные библиотеки, целые галереи, редкие коллекции, обстановка, утварь».
Музеи, дворцы бывших великих князей, церкви — из них расхищалось все, что можно было вынести или вывезти. В Европу из Петрограда шли составы со старинной мебелью, картинами, скульптурами, драгоценностями. Тяжелейшие потери несло религиозное искусство — массовое изъятие церковного имущества началось уже в начале января 1918-го, еще до принятия декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви. Золотую и серебряную утварь собирали на вес для переплавки в слитки, не разбираясь в ее происхождении и ценности.
Сам Грабарь в эти годы оказался в тяжелом положении. Его жена Валентина Михайловна Мещерина была племянницей художника и купца-мецената Николая Васильевича Мещерина.