Наталья Гнеушева: «Артиста надо любить»
Наталья Гнеушева — директор актерского агентства, кастинг-директор и продюсер, человек, который знает кино изнутри. Через ее решения проходят судьбы артистов — первые роли и поворотные моменты карьеры. Среди тех, с кем она работает, — Виктория Толстоганова, Мария Горбань, Лена Тронина, Андрей Мерзликин, Максим Лагашкин, Владимир Яглыч. Мы встретились с Натальей, чтобы поговорить о самом главном — о людях, выборе и той невидимой работе, которая происходит между пробами и съемками, сомнениями и паузами, и о том, что на самом деле стоит за коротким и таким знакомым вопросом: «Наташа, ну что?»
— Наталья, вы много лет работаете с актерами — и с теми, кто уже появляется на красных дорожках, и с теми, кто пока только выходит на первые пробы. Очень разные артисты и очень разные масштабы задач. Если убрать все должности и определения, кто вы для них — в отношениях, в ежедневной реальности?
— Я человек, который держит артиста в тонусе и в безопасности одновременно. В этой профессии слишком много неопределенности: «утвердили — не утвердили», «есть ответ — нет ответа», «перенесли — отменили», «все хорошо — все рухнуло». И если рядом нет того, кто выдерживает эти качели спокойно, артисту тяжело. Поэтому я то поддержка, то строгий голос, то психолог, то палка-погонялка. Если надо, могу сказать: «Ну-ка быстро собрался и пошел на пробы». И потом он благодарит: «Наташ, ты была права». С кем-то можно только мягко: объяснить, подобрать слова, вернуть ощущение опоры. Это всегда индивидуально.
— То есть вы работаете не только с ролями, но и с нервной системой?
— Конечно. И тут я всегда повторяю одну фразу: артиста надо любить. Если ты не любишь артиста, то каждый день будешь страдать. Потому что ты живешь в его тревогах, в его ожиданиях, в его «почему меня не взяли» и «когда будет ответ». Самый частый вопрос — «Наташа, ну что?» И это нормально. Есть актеры с повышенной тревожностью — они будут звонить постоянно, и я к этому спокойно отношусь. Более того, я видела много раз: настойчивый артист, даже если он менее талантливый, иногда достигает успеха именно упорством.
— По каким признакам вы сами понимаете: у этого актера есть реальные шансы на успех?
— Я всегда смотрю на готовность работать. Очень многие хотят результата, но не готовы к объему, который за ним стоит. Например, Максим Лагашкин — один из самых трудолюбивых артистов, которых я знаю. Он готов работать без выходных — и это не фигура речи. Он действительно может сниматься параллельно в нескольких проектах, жить в очень плотном графике и при этом не «сыпаться». Мы не отказывались, если Максим говорил: «Я хочу». Я упиралась и разводила графики между двумя-тремя, а иногда и большим количеством проектов параллельно. И когда актер говорит: «Я хочу так же, как Лагашкин», я задаю один простой вопрос: «А ты готов работать так же, как Лагашкин?» Потому что большинство не готовы.
Многие видят итог — реклама, сериалы, кино, платформы, — но не понимают, какой объем работы за этим скрывается.
— Есть ощущение, что Лагашкин был всегда...
— Конечно, не всегда. Мы начали работать с Максимом Лагашкиным и Катей Стуловой много лет назад. Сейчас даже сложно точно сказать, сколько лет прошло, восемь или девять. Мы как-то специально считали, вспоминали и поняли, что это уже очень длинная дистанция. Они пришли ко мне вдвоем. Более того, долгое время я вообще не знала, что они супруги. Я воспринимала их как двух профессионалов с разными траекториями.
Это не была история мгновенного взлета. Это был путь.
— Часто слышу от актеров: «Агент меня не чувствует, не видит». Насколько это вообще справедливо?
— Агент не дает роли. Он может предложить артиста, уговорить, чтобы его вызвали на пробы. А дальше актер приходит и сам доказывает, что это его роль. Иногда платформа хочет конкретного артиста, режиссер хочет конкретного, ансамбль подбирают по возрасту партнера — здесь масса обстоятельств.
И вот эта история «агент меня не чувствует» часто — попытка переложить ответственность. Возьми ее на себя: почему тебя не приглашают, что ты делаешь, как ты работаешь, что ты меняешь.
— Наталья, вы решаете, на пробы какого проекта отправить того или иного артиста?
— И да и нет. Я читаю сценарии и понимаю, подходит артист под конкретную роль или нет. Но я всегда стараюсь смотреть шире и дать актеру шанс, потому что только личное общение зачастую определяет итог кастинга.
— Получается, вы в каком-то смысле определяете траекторию?
— Нет, не скажу, что это так. Важно не количество проб, а их качество. Плюс ко всему считаю, что надо всегда давать возможность встречи кастинг-директора и артиста. Именно эта «химия», как правило, дает хороший результат.
— Но вы при этом не скажете актеру: «Ты не Ромео», — если он хочет пойти на пробы Ромео?
— Никогда. Даже если мне кажется, что он не Ромео, я не скажу: «Не ходи». Мы не вершители судеб. Может быть, он придет и докажет. Может быть, режиссер хочет противодействие. Миллиард причин. Я не возьму на себя ответственность закрыть человеку возможность.
— Что вы делаете, когда артист говорит: «Меня заперли в амплуа. Я могу другое»?
— Я всегда честно говорю: актеру никто ничего не должен. Хочешь другое — делай что-то другое. И тогда начинается работа. Иногда мы меняем образ, иногда стратегию, иногда внутреннюю привычку быть удобным и понятным для кастинга. Но я не диктую. Могу подсказать, направить, объяснить, что работает, а что нет. Дальше выбор за артистом. Если доверяет, то у него шансов больше. Если сопротивляется, то я не ломаю людей.
У нас был показательный кейс со Светланой Степанковской. Когда мы начали работать, Свету довольно долго видели в одном и том же образе, звали на похожие роли — фактически она существовала внутри одного типажа.
Мы полностью пересобрали ее: поменяли прическу, цвет волос, общее впечатление от внешности. И практически сразу после этого у Светы пошли другие предложения: новые роли, другой уровень интереса со стороны режиссеров и кастинг-директоров. Но это не магия парикмахерской. Это работает потому, что артист внутренне соглашается на перемены. Внешность — только отражение того, что человек готов выйти из привычного амплуа.