Максим Аверин: «Я не боюсь быть счастливым»
У нас появилась новая рубрика «Своими словами». Мы решили, что для премьеры Максим Аверин — идеальный кандидат. Он абсолютно бесстрашно экспериментирует и открыт всему новому.
Пришло новое ощущение — не хочется шума. И я уезжаю в свой подмосковный дом, ныряю в тишину.
Я не Робинзон Крузо, потому что, естественно, работаю в театре, выхожу на съемочную площадку. И отгородиться от мира никогда не получается.
Я очень хочу свой театр.
Казалось, что нам, выпускникам 90-х, было трудно. Нет. Труднее сейчас. Слишком много всего. В этом ассортименте легко заблудиться.
Если ты служишь профессии, то пускай она останется священнодействием.
В спектакле «Расправь крылья» вместе со мной выходят мои студенты. И на площадку я их беру. Они должны учиться на практике и видеть, как работает их худрук.
Публика любит пять минут. Вышел артист — ой, как здорово! А дальше начинается пахота. И вот как за два часа превратить зрителей в соучастников действий, чтобы достучаться до каждого сердца?
Я не затворник. Не отделяюсь от этой жизни. Иначе бы не смог дышать одним кислородом с публикой.
Очень люблю ходить, смотреть. И детей заставляю ходить, смотреть, учиться. Говорю: «Вы не знаете, где порой вдохновение вас настигнет».
Искусственный интеллект не сможет никогда заменить человека. Талант — это отступление от нормы. Талант будет всегда впереди.
Не хочу никого учить жизни. Не хочу! Я могу для кого-то быть примером. Хорошим примером. Но... у вас своя жизнь.
Раньше я был максималистом и равнял всех по себе. Но не все так могут жить. И не все могут быть сильными. Иногда человеку не дано жить страстно.
Кроме Бога и судьбы есть еще и сила воли. Но она есть не у всех.
Я так не люблю эти все откровения: меня предали. Неправда. Просто у всего есть срок. И у любви тоже. Нельзя человека проклинать за то, что дальше нет совместного.
Я всегда удивлялся своей маме. Она категоричная была. Если разрыв, так разрыв. Но ведь было же хорошее. Рождались дети. Были путешествия, была любовь.
Я не кабинетный человек. Я человек боевой позиции. Все, что можно было сделать для Сочинского концертно-филармонического объединения, сделал. Но я должен идти дальше.
«Я сильно без вас соскучился» — в рассказах у Шукшина есть эта реплика. Она настолько мне понравилась, что я назвал так спектакль, который поставил со студентами. Я и играю там.
У меня шесть собак и один кот. Если бы мы снимали их всех для обложки, это было бы «В мире животных». Поэтому приехали только Макс, Ричард и Чарли Чаплин.
Макса мне подарили на день рождения. Максим Максимович, как у Лермонтова в «Герое нашего времени». Он прекрасен, и характер ангельский. Даже когда ходил в пластиковом абажуре, улыбался.
Я архитектор сада. Мне нравится это. Я утром стою — руки в землю. Что-нибудь сделаю — и уже хорошо.
Как-то сел в самолет и уснул. Слышу сквозь сон: «Дамы и господа, срочно требуется врач. Есть ли на борту медики?» Я вскочил: «Иду, иду!»
Я не говорю, что артистам нужна недосягаемость, но должна быть какая-то тайна.
Всегда чувствую на шаг вперед. Вы еще только аплодируете, а я думаю, что будет завтра. Выпускаю премьеру, а мне уже голодно, мне уже хочется понимать, что дальше.
Любовь побеждает смерть. Маме запрещали меня рожать, но любовь была сильнее.
Цыганка сказала моей бабушке: «Его имя будет известно всем». И бабушка уверовала в это. Когда папа хотел назвать Валентином, бабка запретила: «Имя нужно величественное». Максим — это значит большой.
Я всем своим сказал: как только пойду по пошлым передачам, где сидят, переходя из студии в студию, заприте меня дома. Могу встать по ту сторону камеры и снимать кино сам.
Когда у 80-летнего Николая Крючкова спросили: «Какая ваша роль лучшая?» — он ответил: «Следующая!»
Когда я смотрю что-нибудь плохое, я прямо болею, мне надо срочно какую-то реабилитацию.
«Театр — это храм. Храм, храм, и нет человека», — сказал мне мой педагог в Щукинском училище.
Я все еще подающий надежды. Помню прекрасное состояние, что ничего не умею, что готов к новым открытиям и к новому витку.
Мне мой студент в расстройстве говорит: «Как же я хочу быть стабильным! Как этого достичь?» Я отвечаю: «Мой дорогой, успокойся, мне 50 лет, и я до сих пор нестабилен».
Сейчас под каждой росинкой и лепестком театральный институт. Но я признаю только пять — «Щука», «Щепка», ГИТИС, Школа-студия МХАТ и ВГИК.
«Ты производишь впечатление самоуверенного, а это не так», — сказала мне близкая подружка. Это действительно не так. Но это хорошо, потому что понимаешь: если бы каждый знал, куда меня ранить, туда бы уже бесконечно падали снаряды.
Я очень люблю готовить. Прихожу из театра уставший и начинаю готовить, мне так это нравится. Я вдруг становлюсь обычным счастливым поваренком.
«Не привыкай!» — говорю я себе, когда счастлив. И то же самое говорю в момент горя.
Я гастролировал по всему миру. Но у меня всегда в подкорке было: «Я хочу домой!» Я всегда хочу домой.
«Напишите мне: «На удачу!» Мне очень нужна поддержка», — попросила девочка, которая подошла ко мне в Петербурге после спектакля. Я спросил: «Ты на кого учишься?» Думал, наверное, на артистку. Она говорит: «Я хочу быть хирургом».
Я ужасно ревнивый. Когда ревную, абсолютный дурак.
Сейчас у людей нет той страсти, той любви и той нежности, что прежде. За вашими страстями сейчас стоят лайки, а за моей любовью — тайна.
Каждый день играю спектакли, вроде бы это должно стать ремеслом, но я отношусь к этому как к чуду. Вечерний спектакль — событие. И я люблю это предвкушение, ожидание.
Я жадный до жизни.
Я спонтанный человек. Я просто шел по улице и купил самокат. Просто захотел.
«Мосфильм» был для меня колыбелью... «Мы из джаза», «Чучело» — все это создавалось на моих глазах. Потом были театр «Эрмитаж» и Театр Маяковского. У меня не возникало мысли стать космонавтом, я всегда знал, что буду артистом.
За 15 минут до выхода на сцену меня никто не должен трогать. Такое правило. У меня есть музыка, «Болеро» Равеля, она длится 14 минут, я ее ставлю. Это как подготовка к переходу в другую реальность.