Лариса Лужина. Свободный полет
«У нас не было глянцевых журналов, и примером становилось кино. После премьеры фильма "Бабетта идет на войну" с Брижит Бардо все стали делать прически, как у нее, и назвали их "бабеттой". Когда появилась Таня Самойлова в фильме "Летят журавли" с фантастическими раскосыми глазами, все стали рисовать стрелки, как у нее. Когда я снялась с короткой стрижкой в картине "на Семи ветрах" и в "Тишине", под меня стали стричься».
— Лариса Анатольевна, до поступления во ВГИК вы были манекенщицей в Таллине. Это удивительно, ведь в то время советская девочка вряд ли мечтала стать моделью.
— Это счастливый случай. Я действительно об этом не мечтала. Я работала секретарем Министерства здравоохранения. В мои обязанности входило по утрам просматривать прессу. И как-то я открыла одну из свежих газет и увидела объявление, что открывается Дом моделей и объявлен конкурс манекенщиц. И я туда пошла. Вообще-то я мечтала стать актрисой и сразу после школы даже ездила в Ленинград поступать, но провалилась. Очень расстроилась, ведь ходила в театральный кружок, и почти все, кто там со мной занимался — и Володя Коренев, и Игорь Ясулович, и Виталий Коняев, и Лиля Малкина и другие, — успешно поступили на актерский... А я вернулась в Таллин и устроилась работать сначала на кондитерскую фабрику, потом на фармацевтическую, а потом в министерство. Поработать манекенщицей было интересно, я как будто бы роль играла...
— Какие требования предъявлялись к девочкам, которых отсматривали в Дом моделей?
— Важны были физические параметры. Нас обмеряли с ног до головы: длина ног, руки, талия (у меня 59 сантиметров), смотрели зубы. Ощущение было, как будто лошадей выбирали. Конечно, был важен рост. Мои 172 сантиметра для послевоенной девочки были идеальными. С каблуками выходило 180. Меня сначала взяли на подростковую одежду из-за мальчишеской фигуры — широких плеч, узкого таза и длинных ног. Я демонстрировала шортики, спортивные курточки, рубашечки с погончиками, юбочки со складочками. Но очень быстро, примерно через полгода, на меня уже стали шить вечерние туалеты.
Нас учили ходить по прямой линии, принимать позы в конце и держать каменное лицо. Я быстро все освоила, только не могла не улыбаться. Так меня и стали называть — «улыбающаяся манекенщица».
Сначала прекрасно совмещала две работы. Но потом о Доме моделей узнали и вызвали на ковер. Сказали, что секретарь министра здравоохранения не имеет права быть манекенщицей, ведь это практически то же самое, что быть девочкой с низкой социальной ответственностью. Меня заставили сделать выбор. И я сделала — послала в министерстве всех куда подальше! Подиум (тогда он назывался «язык») был для меня как сцена. Он находился высоко, примерно в метре от земли. И я для себя решила, что я в театре и играю роль! Это было потрясающее состояние!
Вообще, жизнь модели была какой-то совершенно прекрасной. Во-первых, я там все время носила наряды, о которых прежде и не мечтала. Мы с мамочкой жили очень скромно, одежды у меня никакой не было. Единственное нормальное платье я купила в классе седьмом, отработав уборщицей в железнодорожном депо во время летних каникул. В Таллине были очень хорошие комиссионные магазины, и я купила себе темно-зеленое с отливом платье с длинным рукавом. Я его очень берегла, оно же было одно. А в Доме моделей у меня были самые лучшие платья! И много! И каждое шили именно на меня. Примерки, конечно, были тяжелым испытанием. Мы стояли по 5—6 часов, и прямо на нас все шили, подгоняли. Но зато, когда начиналось дефиле, я была счастлива. Надевала вечерние туалеты и из Золушки в одно мгновение превращалась в принцессу. У меня есть журнал «Силуэт» 1959 года, где я сфотографирована для обложки в потрясающем платье из парчи, которое и сегодня актуально. Плечи у него были открыты, без бретелек. Когда показ уже завершался и я шла по ступенькам вверх на подиум, наступила на подол, платье сдернулось и музыканты, которые сидели в оркестре, увидели мою обнаженную грудь. К счастью, я стояла спиной к зрителям...
Иногда мы с Домом моделей ездили на показы одежды в Ленинград. Туда почему-то приходило много финнов. Они всегда нам с моей подружкой Ветой дарили больше всего цветов. Это было очень приятно, ведь обычно на дефиле цветы приносят знакомые, а тут посторонние мужчины приходили с роскошными розами и лилиями для нас.
А в Таллине ко мне на все дефиле ходил мой друг — моряк, капитан первого ранга, которого звали Рустам. Он все время фотографировал меня на подиуме. Был очень серьезный, на 12 лет старше. Он меня любил, сделал предложение, а я уехала поступать во ВГИК и поступила. Тогда Рустам перевелся в Москву, в штаб, чтобы быть рядом. Как-то пришел в институт, увидел, как мы общаемся, при встрече целуемся и обнимаемся, и его кровь (а он был наполовину армянин) вскипела. Он был возмущен таким вольным общением и поставил ультиматум: «Выбирай, или ВГИК, или замужество». И я сказала: «ВГИК!» Мы с ним разошлись, но не прекращали общаться, он мне звонил всю жизнь... Рустам меня очень любил и видел как-то особенно, у меня дома висит прекрасная фотография, которую он сделал в Таллине. Это не просто красивое фото, а потрясающий художественный портрет, где есть и внутреннее содержание, и характер, и какая-то особая энергия.
ЛУ-ЖИ-НА...
Замрите, тишина...
Потом ручей,
Пока ничей,
Потом река —
бескрайни берега!
А вот подъем,
и вдруг
обрыв —
АП!
На семи ветрах,
смотрите, Волга!
Вслед
весна,
проталинки,
сход льдин
и водопады.
И вот уж океан —
без меры,
без конца!
Все начиналось
С лужины тогда.
Максим Аверин
— Очень жаль, что вам поставили такое условие, ведь стать актрисой было вашей мечтой. Расскажите, пожалуйста, как вы все же поступили в театральный?
— Дорога с подиума во ВГИК была не прямой, она лежала через съемочную площадку. Дело в том, что рядом с Домом моделей находилась киностудия. Иногда ассистенты по актерам заходили на дефиле. Как-то на показ пришла Лейда Лайус, которая училась во ВГИКе на режиссуре. В Таллине она была на практике — работала на съемках фильма «Незваные гости» ассистенткой по актерам, подбирала массовку и исполнителей эпизодов. Я понравилась Лейде на показе, и она решила, что справлюсь и с эпизодической ролью джазовой певицы. Мне наклеили ресницы, сделали шикарную прическу, надели очень узкое платье в блестках с экстремальным разрезом до бедра, туфли на каблуке, длинные перчатки. Наряд лег идеально, я же манекенщица...
Лейда была фронтовичка, воевала, пришла во ВГИК, как Бондарчук и Ростоцкий. Она была очень душевной и заинтересовалась моей судьбой. У нее не было детей, и она прониклась ко мне практически материнскими чувствами. Выслушивала внимательно и успокаивала, когда я делилась своими переживаниями по поводу того, что так и не поступила в институт, чтобы выучиться на актрису. Но я совсем не ожидала, что она займется моей судьбой. Когда она узнала, что после первого семестра на курсе у Сергея Герасимова не хватает одной девочки, подошла к нему и сказала обо мне. Сергей Аполлинариевич сказал: «Пусть приезжает». Он пригласил меня на показ к себе домой. Если бы я поступала на общих основаниях, возможно, не прошла бы. Была очень зажата. Даже в домашней обстановке, где были только он и его жена Тамара Федоровна Макарова, у меня не очень-то получалось. Они отвлекались, спрашивали, что я умею делать. Почему-то Герасимов спросил: «А ты спортом занимаешься? Плавать умеешь?» А я очень боялась плавать, потому что тонула несколько раз в Балтийском море. Говорю: «Плавание у меня не очень, но зато я могу летать». Он удивился: «В каком смысле?!» — «Я инструктор ДОСААФ по планерному спорту».