Ксения Кутепова: «У меня с годами в профессии становится больше вопросов, чем ответов»
«Есть актеры, которые как будто рождены для сцены: с детства мечтали играть и до сих пор получают от этого искреннее удовольствие. Я знаю таких людей. А сама часто бываю недовольна собой — мне всегда кажется, что можно сделать лучше».
-Ксения, мы встречаемся в Московском театре «Мастерская Петра Фоменко» — месте, с которым связана почти вся ваша профессиональная жизнь. Вы стояли у его истоков в том самом первом составе?
— Да, молодежь в театре называет нас «основоположниками» или «стариками».
— А правда, что актеров «Мастерской Петра Фоменко» называют «фоменками»?
— Да, так и есть. Мне кажется, нас в первую очередь так и называют — «фоменки». И больше никак.
— Вы в театре уже больше тридцати лет?
— Да, представляете, сколько времени прошло! Когда мы окончили институт в 1993-м, образовался наш театр.
— Эти годы пролетели быстро?
— Нет, не быстро. Так много всего было — и в театре, и в жизни, и в стране.
— За это время не возникало желания уйти в другой театр?
— Нет, никогда. Но периоды были разные. Вначале — невероятный азарт, молодость, энергия, любовь. Потом случались моменты, которые можно назвать выгоранием, когда не понимаешь, что еще можешь сказать зрителю. Очень разные этапы.
— То есть это похоже на долгие отношения — с кризисами и новыми витками?
— Да, как в супружеской жизни: кризисы, счастливые моменты, снова кризисы, снова счастье. И со временем появляется масштаб взгляда — понимание, что это всего лишь очередной этап, за которым будет следующий, потом еще один.
— А что должно произойти, чтобы вы все-таки ушли из театра?
— Даже не знаю. Наверное, что-то совсем катастрофическое, какой-то коллапс. Я не представляю, что это может быть.
— В театр приходят новые поколения актеров. Испытываете ревность?
— Один раз я это почувствовала. Когда Петр Наумович стал набирать стажерские группы и делать с ними новые спектакли. И в какой-то момент я поняла, что он влюблен в них, увлечен ими. Тогда возникло ощущение ревности. Было неприятно.
— Многие актеры, которые годами работают в одном театре, постепенно выстраивают вокруг него всю жизнь: дом, семья, ежедневный ритм так или иначе начинают подчиняться ему. У вас было так же?
— Нет, я бы так не сказала. Просто удачно сложилось, что я живу недалеко, но это скорее случайность. Я не выстраиваю жизнь вокруг театра.
И дети не выросли за кулисами — и, к счастью, не стремятся становиться артистами.
— Я часто замечаю: молодые актеры сегодня говорят «я работаю в театре», а не «служу». Для вас это принципиальная разница?
— Я тоже говорю «работаю». «Служу» для меня звучит слишком пафосно — как будто «я в храме, я служу». Мне это не близко.
Но я спокойно отношусь к тому, что так говорят. В этом есть своя логика. Все-таки актерство требует определенных ограничений: невозможно гулять ночь напролет, не дай бог заболеть, если у тебя спектакль. А в периоды премьерных репетиций жизнь полностью подчиняется театру.
Это, конечно, не сравнить с балеринами или оперными певцами — у них степень самоограничения запредельная. Но и в актерской профессии есть ощущение, что подстраиваешь жизнь под работу. Наверное, отсюда и это «служение».
— Когда актер много лет работает в одном театре, меняется не только репертуар, но и его место внутри этого репертуара: роли юных героинь постепенно остаются в прошлом, появляются другие — требующие иного возраста, опыта, внутренней оптики. Как вы проживали этот переход?
— Такой переход не всегда происходит сам собой. Скорее в какой-то момент приходится себе сказать: «Все, хватит играть молоденьких, когда хромая ходишь за кулисами». (Улыбается.)
Но здесь не существует универсального правила. Все зависит от режиссера, от спектакля — о той меры условности, которая в нем заложена.
У нас идет «Война и мир», поставленная Петром Фоменко, где у всех актеров сразу по несколько ролей. Например, я играю Соню, Лизу Болконскую и Жюли. Это такой принцип: мы как будто читаем книгу. Я, с рыжими волосами, произношу: «Соня была тоненькая брюнетка». И зритель принимает эти правила игры, в которых немолодые актеры изображают подростков.
— В постановке «Семейное счастье» вы заняты много лет. За это время менялось ли ваше внутреннее ощущение роли?
— Очень. Когда спектакль только вышел, мне было легче существовать в юности своей героини — собственного опыта тогда почти не было. Сцены, где героиня обращается к зрителю, давались сложнее: я не чувствовала внутреннего права говорить от себя.
Потом, спустя годы, Петр Наумович предложил мне сместить акценты: вывести для себя на первый план именно ту женщину, которая вспоминает, а сами воспоминания проигрывать легко, на кончиках пальцев. И спектакль сразу зазвучал иначе.
— Не возникает усталости от роли за столько лет?
— Знаете, сейчас получаю от нее колоссальное удовольствие, потому что могу играть по-разному. Накопился опыт, появилась внутренняя свобода, пластичность. Спектакль каждый раз идет по разному — зависит от зрителя, который пришел сегодня, от партнеров, от моего состояния. И мне нравится эта подвижность: я встраиваюсь и могу повести роль так, могу иначе — большое профессиональное удовольствие.
— Часто актеры говорят, что театр дает то, на что не способно кино: мгновенный отклик. В кино ты снялся и ждешь результата, а на сцене все происходит здесь и сейчас.
— Конечно. В театре огромная ответственность: ты выходишь на сцену — и все, вот ты и зритель. Очень многое зависит лично от тебя: как сыграешь, куда поведешь спектакль, какую энергию задашь.
В кино — ощущение непредсказуемости: никогда до конца не понимаешь, каким будет итог. Он складывается из множества составляющих — режиссер, монтаж, работа оператора, от актера мало что зависит. Не скажу, что он становится марионеткой, но с ролью в итоге могут сделать все, что угодно.