Игорь Жижикин. Искатель счастья
«Я всю жизнь искал чего-то необычного и интересного. Когда увидел Лас-Вегас, весь в огнях, решил остаться там, мне не было страшно. Денег нет — нормально. Жить негде — нормально. Я с бомжами ночевал в парке...»
-Игорь, у вас интересная судьба: были артистом цирка, потом работали в шоу в Лас-Вегасе, покорили Голливуд и вернулись в Россию. Вряд ли вы мечтали об этом в детстве?
— Ни о чем подобном не мечтал. Правда, когда маленьким ходил с отцом в цирк и сидел в первом ряду, Юрий Никулин в одной из реприз подарил мне игрушечного крокодильчика: «На, мальчик!» Возможно, это был знак. Меня все время как будто кто-то ведет по жизни. И вот когда я служил в армии в Кубинке, в спортроте, и не знал, куда дальше идти, мне встретились цирковые артисты — акробаты, эквилибристы. Они мне так много рассказывали про цирк, что я загорелся. Цирк — это и поддержание спортивной формы, и яркая насыщенная жизнь, и возможность ездить по городам Советского Союза, а если повезет — и за границу. В то время «артист цирка» — это звучало! В каждом городе романы, в тебя влюбляются девушки, ты влюбляешься. Когда молодой — это прекрасно. И с ребятами знакомишься, вы становитесь друзьями, едете на рыбалку, на охоту...
— Часто в цирке работают династии, но я никогда не слышала о цирковой фамилии Жижикиных.
— Потому что никто из моих родственников не был связан с цирком. Мой отец хотел, чтобы я пошел по его стопам и окончил институт связи. Он сам занимал в Министерстве связи высокую должность — чуть ли не начальника или замначальника почтовой связи СССР. А мама чем только не занималась! Она работала в институте патентной информации, потом в академии Жуковского, на часовом заводе в районе «Белорусской». Много работ поменяла. Я, в принципе, такой же по характеру. Если мне что-то надоедало, я менял. В личной жизни то же самое.
— Как вас воспитывали?
— Отец был очень жесткий, лупил меня ремнем часто за все провинности. Мама очень добрая, потакала мне во всем, все разрешала и никогда не кричала. К маме я был настолько привязан, что вечерами ходил ее встречать после работы. Каждый человек тянется к любви и к тому, кто его приласкает. Мама была самой красивой, умной и вообще лучшей женщиной на свете. И имя у нее было редчайшее — Генриетта. У меня дед по маминой линии был председателем общества книголюбов Москвы, он с утра до вечера читал книги, думаю, маму назвал в честь королевы Генриетты. Мама была человеком очень творческим. У нее были какие-то театральные курсы, на которых ее заметили и пригласили в зарождающийся «Современник», располагавшийся тогда в здании гостиницы «Советская». Мама рассказывала, что Олег Ефремов уговаривал ее, чтобы она пришла к ним в театр. Она отправилась на разговор, там буквально на полу сидели Кваша, Табаков — мебели на всех не хватало. Были только пара стульев и стол. Думаю, раз мама заслужила внимание самого Ефремова, наверное, она была чем-то хороша. И когда на этой волне эйфории она пришла домой и рассказала своему отцу, что пойдет работать в театр, он закричал: «Никогда в жизни моя дочь не будет актрисой! Это не профессия, это ерунда!» Ее актерская карьера закончилась, так и не начавшись. Так что, возможно, какие-то артистические способности у меня от мамы...
Когда я демобилизовался, на мою радость, вышло распоряжение, что мастеров спорта — а я был мастером спорта по плаванию — можно брать в цирк без специального образования, если есть номера, где нужны люди. И я нашел себе номер — акробаты на велосипедах, и меня оформили в «Союзгосцирке» и посадили на год на репетиционный период в Рязани. Ты проводил в цирке буквально 24 часа. Гостиница рядом, туда заходят, только чтобы поспать. А все время ты и рядом все остальные — канатоходцы, жонглеры, акробаты — репетируете днем и ночью. И тогда я понял, что нет ничего невозможного, ты можешь научиться всему. И я научился: ездил на велосипеде, а на мне пирамида из четырех человек. Я мог на ходу вставать на руки и делать сальто с велосипедом, ехать задом и на заднем колесе обороты крутить. Артист цирка — самая честная профессия, потому что за ошибку ты можешь заплатить не только здоровьем, но и жизнью. Когда у меня была серьезная травма, я на время, что шло восстановление, ушел на административную работу и мог бы на ней оставаться, но мне стало скучно, и я освоил новое дело — ушел в номер «Воздушный полет». Был ловитором. Висел вниз головой под куполом цирка и ловил вольтижеров, которые исполняли трюки в воздухе. Наш номер не имел аналогов в мире и завоевал «Серебряного клоуна», который считался цирковым «Оскаром»...
— Что вам дал цирк?
— Смелость. Я никогда не думал, что могу прыгнуть из-под купола в сетку вниз головой. Но я это делал! Цирк дал много общения. Мы часто ездили, коллективы встречались, менялись. Я стал коммуникабельным, научился общаться с кем угодно. Он мне дал то, что пригодилось в кино, — свободу на сцене и уверенность в себе. Я вообще перестал бояться и волноваться. Вокруг полно людей, но ты делаешь что нужно без зажима.
Мне было чуть больше двадцати, и я обрел тот образ жизни, который кажется мне идеальным. Наслаждался жизнью, искал счастье за каждым углом. Я был и остаюсь искателем счастья. Не приключений, а именно счастья во всем. Счастье — найти хорошую работу, хорошую девушку, хороших друзей. Просто приключения на задницу мне не были нужны... Я открывал мир и дышал полной грудью. Еще во времена СССР побывал почти во всех странах мира.
— Какая поездка потрясла больше других?
— Думаю, в Израиль. Шел 1987 год, это была первая капиталистическая страна, в которую мы выехали. Туда отправилась целая делегация артистов: Алла Пугачева, цирк — наш «Воздушный полет» и Юрий Куклачев с кошками (он был главным у циркового блока), — Валя Юдашкин, у которого был коллектив с самыми красивыми девчонками... Израиль показался чудом: погода супер, Красное, Средиземное и Мертвое море, пляжи офигенные, девчонки красивые — в одну израильтянку я влюбился — и свобода абсолютная... Когда я был ребенком, папа выписывал журнал «Америка». Я, листая его, представлял красивые магазины, улицы. Потом приехал в Израиль, нас повезли на шопинг, и я увидел улицу, которую представлял... Мы и по Европе прокатились, но Бельгия, Франция, Люксембург, Германия и другие страны слились в единую картинку. Пожалуй, чуть больше других меня впечатлила Голландия, потому что я там встречался с театральной актрисой и купил мою первую машину. Все артисты покупали их на аукционах по сниженным ценам. Я приобрел «вольво» 240-ю серебряного цвета, кожаный салон, люк, автомат. На ней приехал в Москву, не имея прав. Меня ребята за одну ночь научили ездить — мы всю ночь гоняли вокруг гостиницы, а утром всей вереницей двинулись в Москву. Меня останавливали гаишники, но я откупался. У меня в багажнике лежала пачка журналов «Плейбой» и очень много блоков жвачки. Когда ты в 1987 году даешь блок жвачки и журнал с голыми женщинами, тебя не просто отпускают, а на руках готовы носить.
В Москве я уже сделал номера, но моя машина все равно была предметом пристального внимания — иномарок в городе было всего несколько. Я выходил в магазин, возвращался, а народ стоял и смотрел на машину, в окна заглядывал. Милиция меня останавливала и просила: «Дай машину посмотреть». Я пижонил, но однажды поплатился за это. Ехал в цирк на репетицию, рядом троллейбус. Мы остановились на светофоре, люди глазеют, я элегантно на кнопочку нажимаю, люк отъезжает, и все на меня смотрят — ни фига себе! Троллейбус трогается, я на кнопочку жму, а люк не работает, сгорел предохранитель. А на улице — минус 35. И вот я ехал до цирка с открытым люком. Приехал весь замороженный.
— Игорь, а расскажите о судьбоносной поездке в Америку.
— Началось все как обычно: подписали контракт, и с гастролями по США поехала программа Московского цирка. Кроме нас, воздушных гимнастов, поехал коллектив «Масленица» Александра Бондарева, у которого медведи на роликовых коньках катались, акробаты прыгали на подкидных досках — это один из величайших номеров. Плюс Эмиль Кио и кто-то еще. Это был 1990 или 1991 год. Принимали нас шикарно, мы проехали по всей Америке, а потом что-то пошло не так и в Атланте, штат Джорджия, нас кинули продюсеры. Просто собрали деньги и сбежали. Валюты не было совсем, и нас подкармливали какие-то общественные организации, их церковь привозила на завтраки хлопья и бананы.
Потом нашелся какой-то горе-продюсер, который предложил поехать в Лас-Вегас, где он собирался продать наши номера в казино. Эмиль Кио категорически сказал: «Нет! Вы совсем обалдели, сейчас «Союзгосцирк» уже занимается тем, чтобы нас всех вывезти обратно». А мы, авантюристы, хотели работать, нам понравилось в Америке. Продюсер вложил какие-то деньги, купил нам билеты и пообещал, что нас там ждут с распростертыми объятиями. Туда поехали не все. Бондарев с медведями и мы, воздушные гимнасты, оказались самыми отчаянными. Правда, очень быстро поняли, что ловить нечего. Мы жили в отеле с бесплатными завтраками. Набирали себе еды на целый день, наворачивали бутерброды, чтобы не голодать. Целыми днями купались в бассейне, ходили по городу, кайфовали, ждали, пока найдется работа. Она не находилась, и продюсер тоже исчез. И уже Саша Бондарев договаривался, чтобы «Союзгосцирк» нас оттуда забрал. И когда все было обустроено, я сказал: «Саша, я остаюсь». Я был бесстрашным авантюристом. Саша дал мне последние 20 долларов, которые у него были, и контакты владелицы небольшого отеля. Номер был оплачен еще на день. Я смотрел из окна отеля, как за поворотом исчезают автобусы с моими товарищами, и рыдал... Успокоился я быстро, и началась моя веселая жизнь, бомжевато-счастливая.
