Эмилия Кабакова — Forbes: «Устраивать демонстрации легко. Что это меняет? — Ничего»
На Биеннале современного искусства в Венеции Эмилия Кабакова представляет выставку «Венецианский дневник». Forbes Woman поговорил с ней о том, как она продолжает свою карьеру после смерти мужа и соавтора Ильи Кабакова и что думает о проекте в павильоне России и скандалах на выставке в 2026 году
В Венеции идет подготовленная Эмилией Кабаковой выставка «Венецианский дневник». Разделенный на две части, один в садах Биеннале, второй в районе Санта-Кроче в здании университета IUAV, проект связывает две части и две роли города: Венецию — Мекку современного искусства, в которую она превращается каждые два года вместе с Биеннале, и Венецию — город, в котором, согласно официальным подсчетам, осталось менее 50 000 жителей.
В двух пространствах расположились 38 застекленных стеллажей, в которых разложены объекты — подписи рассказывают их истории. Все это художнице принесли сами венецианцы. Экспозиция разбита на 11 разделов. Задача выставки — рассказать посетителям Биеннале о тех, без кого Венеция стала бы городом-призраком. Эта выставка продолжает проект, который Илья и Эмилия Кабаковы делали в Генте в 1993 году: тогда по идее бельгийского куратора Яна Хута художники создали инсталляцию из объектов, которые им принесли местные жители.
Эмилия Кабакова, жена и соавтор Ильи Кабакова, по образованию пианистка и специалист по испанской литературе. Родилась в Днепропетровске, в 1973 году эмигрировала из СССР в Израиль, в 1975-м переехала в США. С 1989 года работала совместно с Ильей Кабаковым. Художник умер в 2023 году.
Forbes Woman поговорил с Эмилией Кабаковой о ее новом выставочном проекте, о дружбе с другими художниками, о том, как она намерена распорядиться своим художественным наследием и о ее позиции по поводу участия России в Биеннале и связанных с этим протестов (в день открытия у павильона России прошла совместная акция протеста групп Femen и Pussy Riot (последняя признана экстремистской и запрещена на территории России), а позже было отменено выступление режиссера Александра Сокурова на проходящей в рамках Биеннале конференции «Инакомыслие и мир»).
— После смерти Ильи вы выставляетесь как художник Эмилия Кабакова?
— Нет. Я выставляюсь как Илья и Эмилия Кабаковы. У нас был симбиоз. Мы практически 35 лет не расставались, работали и жили вместе. Всегда, когда нас спрашивали: «Как вы работаете вместе?», Илья отвечал: «Мы не работаем вместе, мы — один человек».
Илья хорошо знал меня с детства. Его отец — брат моей бабушки. Он как-то сказал мне, что не мог подойти, не мог сказать, влюблен, — так боялся. Для него я была принцесса. Я и вела себя так. Он знал: если что-то не так скажет, могу выскочить из машины и хлопнуть дверцей. Это я ему и проделала. Могу повернуться и уйти. А если я ухожу, то не возвращаюсь. В общем, он всегда боялся, что я уйду. Говорил: «Первые наши десять лет я так боялся, что ты скажешь: «Надоела мне вся эта грязь, весь этот твой мусор, я пошла». Повернешься и уйдешь».
В самом начале было, конечно, тяжело. Я из другого мира. Я уже была в искусстве, работала куратором частной коллекции, когда приехал Илья. У меня был контракт, который пришлось нарушить.
Отношения между нами были очень-очень близкие. Илья был прав, когда говорил, что мы как один человек, но при этом разные люди. Его интересовала история искусств, и эти отсылки есть во всех работах. Его интересовало, что если в будущее возьмут не всех, то как в это будущее попасть («В будущее возьмут не всех» — программный текст, инсталляция и выставочный проект Ильи и Эмилии Кабаковых. — Forbes Woman).
У нас было сильное чувство уважения друг к другу. Например, я не рисую. Хотя умею. У меня диплом чертежника-копировщика, но не потому, что я хотела быть чертежником-копировщиком, а потому, что в школе мне дали эту профессию. Илья ставил меня как стаффаж (элемент композиции. — Forbes Woman) перед картиной: «Постой, говорит, — сейчас я вижу твоими глазами», — и он исправлял. Я могла сказать: «Вижу, что три части картины не работают вместе». Я уходила. Он работал. Потом приходила и говорила: «Сейчас я вижу картину целиком».
Мы с Ильей хорошо совпали. Он был мне интересен как человек. Чем больше мы жили, тем интереснее нам было разговаривать. Мы 24 часа напролет были вместе: ночью просыпаешься, а муж лежит рядом и читает стихи Мандельштама вслух, по памяти. «А ты помнишь, — говорит, — вот это стихотворение?». «Да, помню». «Сейчас я тебе его прочитаю». Значит, спать ты уже не можешь, ты слушаешь стихи.
Он безумно боялся реальности и жизни. Его спасало то, что я могу работать в реальности и я могу работать на высшем уровне. Для него было важно, что он может со мной разговаривать, но одновременно я могу вести все дела. Ему не нужно думать, как ему пойти купить колбасу и что в холодильнике ничего нет. Или как разговаривать с дилером, или с искусствоведом. Он любил разговаривать с людьми, но знал только немецкий и русский. Я ему синхронно переводила.
Мы делали по 45 выставок в год. Никто из современных художников столько не делал. Не думайте, что это легко. Это надо было организовать, договориться с кураторами, с директорами музеев, с людьми, которые там работают. Это все делала я одна, у меня не было ассистентов. Все эти годы я все делала сама. Когда меня спрашивали, в чем моя работа, я обычно отвечала: «Я делаю все. И не рисую картины. Единственное, что я рисую — это линия, вот эта голубая линия. Потому что Илья никому не доверяет сделать это так плохо, как это делаю я».
— Вы много раз участвовали в Венецианской биеннале, а в 1993 году Илья Кабаков делал проект «Красный павильон» в павильоне СНГ. Как вы оцениваете российский павильон на этой выставке сегодня?
— В 1993 году глава павильона лег в больницу с инфарктом. Я никому не сказала, что мы делаем. Я сказала, что нам сначала надо привести все в порядок. Окна павильона были забиты досками, ключи пропали, надо было ломать замок. Внутри была катастрофа. Вы знаете, мы поставили леса, как будто ремонт идет. Идея была, что СССР прячется на заднем дворе, но он вернется.
Мы были номинированы на Золотого Льва, и куратор Каспер Кениг сказал жюри: «За что вы им дадите Золотого льва? Это все passé, это прошло уже, этого больше никогда не будет». Когда случился 2022 год, я позвонила Кенигу — он еще был жив (Каспер Кениг умер а августе 2024-го. — Forbes Woman) — и спросила: «Каспер, вот ты утащил у нас Золотого льва, сказав, что этого не будет. Как ты теперь себя чувствуешь?» И он ответил: «Ты была права».
По поводу происходящего в Русском павильоне сейчас у меня есть позиция. На меня даже напала какая-то сумасшедшая из русских эмигрантов. Я думала, что настоящая сумасшедшая, потому что она набросилась с криками, воплями и ощутимо толкнула меня. Первый раз в павильоне на Биеннале, второй раз бросилась на улице.
Моя позиция по поводу любой войны: ни в каком случае не должна начинаться война. Предотвратить ее можно только одним способом, когда люди знают друг друга. И начинать это надо с детства. 20 лет я тащу «Корабль толерантности» (созданный Ильей и Эмилией Кабаковыми художественный проект, в рамках которого в разных городах мира создаются произведения паблик-арта. — Forbes Woman) по всем странам. Мы первыми с 1957 года привезли американских детей на Кубу, чтобы дети познакомились. Они и сегодня дружат, 20 лет спустя. На Кубе ко мне все подходили и говорили: «Почему нас американцы не любят? Мы больше американцы, чем американцы».
Когда люди знакомятся, когда они завязывают связи, войны не происходят, потому что они перестают бояться [друг друга]. Недоверие — это атеистическое чувство боязни другого. Страх разгоняется СМИ, истерическими криками, воплями, — это все люди делают для себя. Они зарабатывают на этом и паблисити, и деньги.
Прыгать по улицам и устраивать демонстрации — легко. Но что это меняет? Ничего. На самом деле ничего. На мой взгляд, гораздо важнее прыжков и скачков вести переговоры за кулисами и пленных и политзаключенных освободить или обменять. Чтобы добиться чего-то, надо работать спокойно, тихо и безукоризненно.