Ее вещи, которые никто не отобрал: как найти следы Марины Цветаевой во Франции
Действие романа «Не место» Наташи Гринь разворачивается в парижском предместье Медон — городе, где жила в эмиграции Марина Цветаева. Рассказчица ищет следы поэтессы (называя ее «наш поэт») и близких ей людей, одновременно рефлексируя о собственном опыте эмиграции. С разрешения издательства «Новое литературное обозрение» Forbes Woman публикует отрывок — о серии фотографий, на которых Цветаева запечатлела свою бывшую квартиру.
Да, лежа под открытым ночным небом, в тонкой тишине спящего парка, где некогда гуляли французские монархи, она думает сейчас о том, что ее по-настоящему ужасает: о современных транспортах, уродливых и визгливых, сигналящих так, будто кто-то прокалывает нерв, и особенно — о поездах и их пугающих присвистах, о железных маршрутах, кривых и извилистых, тянущих людей на убой без их ведома, и кто знает, может быть, кошмар этот, сумев как-то заглянуть в будущее, вылез из ужаса новости, которую она получит в ноябре 1934 года и которая на всю оставшуюся ей жизнь останется для нее свежей — о смерти юного друга, тоже поэта, научившего ее обращаться с камерой, — Николая Гронского, попавшего под поезд парижского метро на станции Pasteur. Каким-то непостижимым образом он, двадцатипятилетний литератор, готовящий свою первую поэтическую книгу, единственный сын и всеобщий любимец, тот, с кем она год исходила весь здешний лес, такой же пешеход, как она, из ее стаи тех, кто чувствует жизнь только шагом, — упал в просвет между первым и вторым вагонами подошедшего метро, чудом уцелел, но сильно повредил плечо. Говорят, что его еще можно было спасти, но медики долго не шли, и он истек кровью, так и не дождавшись помощи. При нем, говорят, были морской бинокль и рукопись о Дон-Жуане. Французские газеты об этой преждевременной смерти ничего не написали.
И вот, как будто предвидя еще там, в закрытом на ночь парке, под глазом разверзшейся ночи, что однажды она уедет из Франции навсегда и тогда нити переброса обрежутся так, что невозможно будет ни прийти на могилу к другу, похороненному там, где они еще недавно вместе гуляли, все в том же Медоне, ни навестить его скорбящую мать, ни уж тем более избегнуть станции, где дух его вышел из тела, — наш поэт, в один из дней сразу после похорон Николаса заглянув к матери-сиротке Нине Гронской, в квартиру, где они жили вместе с погибшим сыном, делает в его комнате девять фотографий, которые потом, спустя пять лет, положит в отдельный конверт и заберет с собой туда — в страну, где сгорит сама. Сделанные как-то неаккуратно, словно наспех, с заваленными углами и линиями, вне фокуса и с какой-то странной, ей одной понятной композицией, пересвеченные или, наоборот, настолько темные, что все предметы тают в черноте, снимки эти мало что говорят стороннему зрителю. За центр этого нонета берется приземистый книжный шкаф, старый деревянный комод с распахивающимися, как окна, дверцами, где на четырех массивных полках лежат вповалку книги и какие-то свертки. Буквально шаг — и тут же стол с металлической лампой медицинского вида, какие бывают в операционных, перекрывающей вид всего, что сзади, а там — размытый силуэт сыновьего бюста, выполненный матерью, она ведь скульптор, поворот вправо — щелк, поворот влево — щелк, фотограф не сходит с места, что-то ищет, высматривает, запоминает. Он делает портрет комнаты как портрет человека, и это красиво, именно в таком виде, сразу после его смерти, когда еще не остывшие от прикосновения кожи предметы лежат ровно так, как бросил их хозяин перед выходом из дома, не допуская и мысли, что сегодня, в этот совершенно обычный ноябрьский день, судьба решит так, что обратно он не вернется. Портрет комнаты в конкретном ее месте как портрет человека, снятого с той стороны, в которой мы больше всего его любим, лучше его знаем, — это не просто красиво, лучше, это по-человечески представимо больно.