«За русский народ!»
У послевоенной массовой политической кампании борьбы с космополитизмом нет официальной отправной точки. Многие считают таковой тост Иосифа Сталина, произнесённый им на кремлёвском приёме 24 мая 1945 года.
Спустя две недели после Победы Сталин собрал в Кремле главных её героев — командующих войсками Красной армии. В Георгиевском зале рябило от орденов и погон. Сталин выступил с небольшой речью, завершив её тостом, который вошёл в историю под названием «За русский народ!»
В 1990-е годы в личных архивных фондах Сталина и Вячеслава Молотова были обнаружены два идентичных экземпляра машинописного текста тоста, в основу которых была положена одна и та же стенографическая запись. На листке из архива Сталина есть правка, сделанная им лично, и этот выправленный текст был помещён 25 мая в центральных советских газетах, а затем многократно воспроизводился. Сама же стенографическая запись оставалась недоступной и была рассекречена лишь в конце 1990-х. Теперь в распоряжении читателей есть и исходный вариант (стенографическая запись), и окончательная версия (официальный газетный отчёт).
При сравнении двух текстов обращает на себя внимание, что в газетном отчёте среди ошибок советского правительства в первые годы войны появляется Прибалтика, отсутствуют повторные слова о том, что Красная армия была вынуждена отступать первые два года войны, и о неспособности (видимо, властей) совладать с создавшимся положением. Вместо этого внимание акцентировано на победе над фашизмом.
Многие исследователи, особенно в постсоветский период, рассматривают сталинскую застольную речь как попытку возрождения «националистической русской идеи» и исходную идейную платформу для перехода к политическим репрессиям под лозунгом борьбы против космополитизма.
Известному историку Вильяму Похлёбкину тост напомнил манифест Александра I (декабрь 1812 года) — как формальный акт, завершающий войну. Однако, замечает Похлёбкин, к 1945 году мыслящей интеллигенции уже почти не осталось, и историческую аналогию с 1812 годом не осознали даже те, кто стоял близко к вождю. Его здравица была расценена как своеобразная «расфасовка» советского народа на главный (русский) и остальные (второстепенные).