Последний Меншиков
За мою многолетнюю практику бывали случаи, когда мне удавалось определить не один, а два и даже три портрета одного и того же персонажа. При этом интересно наблюдать, как бравый красавец-офицер через 30–40 лет становится почтенным седым генералом. Иногда в такие превращения даже трудно поверить.
Лет 30 назад в одном из частных московских собраний я увидел портрет молодого офицера лейб-гвардии Гусарского полка. Кареглазый красавец с модной причёской одет в доломан и ментик образца, принятого в 1837 году. До этого золотые шнуры на них нашивали встык, не оставляя просветов красного сукна между рядами. Как выглядела такая сплошная расшивка, хорошо видно на знаменитом портрете Михаила Лермонтова в ментике, написанном художником Петром Заболотским в 1837 году. Интересно, что в Государственном историческом музее мне встретился большой поколенный портрет того же молодого гусара в прежней «лермонтовской» форме. Таким образом, неизвестный офицер служил в лейб-гусарах в 1836-1837 годах вместе с поэтом.
В то время лейб-гвардии Гусарский полк был самым роскошным даже по высоким столичным меркам. Служба в нём требовала огромных расходов. Если в армии офицер со всей семьёй жил на одно жалование, то у лейб-гусар его не хватало даже на раззолоченное обмундирование. В результате в полку подбирались богатые барчуки, культивировавшие лихую и бесшабашную праздность. В противовес гвардейским кирасирам — кавалергардам и конногвардейцам, у которых в моде были утончённый аристократизм и европейская элегантность, среди гусар почитались показная русская удаль, дерзкие проказы и громкие кутежи.
Во всём этом Лермонтов принимал самое активное участие. Со временем полковая молва сделала его чуть ли не оправдательным символом разгульных традиций, точно так же, как в Николаевском кавалерийском училище поэта стали считать законодателем «цука» — довольно жёсткого помыкания старшими юнкерами младших, сродни «дедовщине». Хотя глубоко и хорошо знавшие Лермонтова современники угадывали, что это всего лишь маска, нравящаяся самому поэту и защищающая грубой бравадой его тонкую творческую натуру. Конфликт с кавалергардом Мартыновым, закончившийся роковой дуэлью 185 лет назад, во многом стал результатом гусарских привычек Лермонтова, усиленных сознанием собственного гения и превосходства.
На ментике молодого гусара приколот орден Святой Анны III степени. Судя по банту над орденским крестом, награда получена за боевое отличие. Но при этом у офицера нет медалей за Русско-турецкую войну 1828-1829 годов или Польскую кампанию 1831 года. Хотя лейб-гусары активно участвовали в тех походах и в середине 1830- х годов в полку служило ещё немало боевой молодёжи. Значит, наш офицер, как и Лермонтов, начал службу уже после взятия Варшавы Паскевичем. В таком случае свою «Анну с бантом» он мог получить только за экспедиции против горцев на Кавказе.
С 1835 года Николай I велел из каждого гвардейского полка командировать на Кавказ одного молодого обер-офицера для участия в летних экспедициях. Император был уверен, что этим он сблизит армию и гвардию. Но на практике всё вышло иначе. Приезжая на Кавказ, золотая молодёжь сбивалась в аристократический кружок, надменно и насмешливо воспринимавший местное общество. Все лучшие дома были для них радушно открыты, а барышни напрочь забывали армейских кавалеров. Начальство откровенно заискивало перед заезжими гвардейцами, стараясь обратить их столичные связи в свою пользу. Поэтому во время экспедиций важных гостей всячески берегли. Как правило, они наполняли штабы и свиту генералов, которые щедро представляли их к боевым орденам. Разумеется, настоящие кавказские офицеры смотрели на этот протекционизм с обидой.
Но среди первых командированных на Кавказ лейб-гусар никто не мог быть персонажем акварели. Корнет Мехти-Ассан-Хан кроме «Анны с бантом» имел ещё орден Святого Станислава IV степени. Корнет князь Вяземский и поручик Никитин получили орден Святого Владимира IV степени с бантом. Друг Лермонтова корнет Столыпин (Монго) служил спустя рукава и вообще остался без отличий. А корнет Черепов, награждённый Анненским крестом, имел совершенно другую внешность.