Ловец теней
Его прозвали «Шерлоком Холмсом русской революции», и дело не только в громкой славе выдуманного сыщика. Они с героем Конан Дойла и впрямь были похожи: цепкий аналитический ум, прекрасное знание предмета и умение при необходимости перевоплощаться — всё это у Владимира Бурцева было. Уотсона бы ему…
Своё истинное призвание Владимир Львович обрёл далеко не сразу, на пятом десятке. До этого он добросовестно полагал себя революционером, журналистом и историком. Формально не состоя в «Народной воле», он был к ней весьма близок. Не раз арестовывался, знал тюрьму (причём не только российскую) и ссылку. Его сборник исторических материалов «За сто лет» и издаваемый им журнал «Былое» создали ему репутацию одного из крупнейших историков русского революционного движения. Во всех этих ипостасях он был ярок, а сочетанием страстности и романтической возвышенности напоминал другую литературную знаменитость — Дон Кихота. Разве что колдунов и великанов в отличие от героя Сервантеса ему не надо было выдумывать — реальных было предостаточно.
«Чужой среди своих»
Вполне вероятно, что Бурцев не стал бы знаменитым «охотником на провокаторов», если бы не другой человек с гораздо более извилистой судьбой. Леонид Петрович Меньщиков в юности был близок к революционерам, его арестовали, и он сделался… сотрудником полиции. Именно сотрудником, а не агентом, внедрённым в революционную среду, — редкость, но не исключительный случай, этим же путём проследовал ранее человек, который и выдал меньщиковский кружок, — знаменитый впоследствии Сергей Васильевич Зубатов. Разница, впрочем, заключалась в том, что Зубатов, однажды сделав в допросной камере свой выбор, служил «Царю и Отечеству» не за страх, а за совесть; Меньщиков же, прослужив по полицейской линии без малого 20 лет, был «слугой двух господ», своего рода «Азефом наоборот». Позже он будет утверждать, что всегда по-настоящему работал только на революцию, что в сердце его всегда жил образ знаменитого народовольческого агента в недрах Департамента полиции Николая Клеточникова, но… судя по всему, это не вполне так.
«Я выведу на белый свет истину, таящуюся под спудом правительственных тайн. Я уже пригвоздил к позорному столбу многих из тех людей, которые бесстыдно меняют помыслы своих друзей на рубли, дела их — на чины, головы — на ордена. <…> Я расскажу о гнусных деяниях этой клики».
Леонид Меньщиков, «Открытое письмо П. Столыпину», 1911 год
Свой первый материал Меньщиков передал эсерам в разгар революции осенью 1905-го, когда даже профессионалам из Департамента полиции было совершенно неочевидно, куда она вывернет. Страховался? Искал запасной аэродром? Трудно сказать: такая душа — уж точно потёмки. В знаменитом «Петербургском письме» он назвал двух тайных агентов в эсеровской среде, Татарова и Азефа. Татарова поспешно убили, причём без соответствующего решения ЦК. Азефу пока поверили: увидеть в письме полицейскую провокацию было гораздо естественнее, чем допустить, что глава Боевой организации эсеров находится на службе у властей.
Революционный фактчекинг
Портрет 1920–1930-х годов
Находясь с февраля 1907 года в отставке и проживая на территории Финляндии, Меньщиков связался со своим бывшим подчинённым Михаилом Бакаем, ещё одним «дважды перевёртышем». Именно этим путём информация Меньщикова (против его воли, надо сказать, он считал Владимира Львовича несусветным треплом) стала поступать к Бурцеву. Не как к расследователю — как к потенциальному публикатору, редактору журнала «Былое». Если бы Владимир Львович был просто журналистом, думающим о тираже своего издания, он бы, конечно, тут же и напечатал сенсационные данные, прикрывшись необходимыми оговорками «дисклеймерами». Но он, как мы помним, был также историком, ценящим достоверность данных, и революционером, понимавшим, что подобные «сенсации» могут здорово усложнить жизнь его товарищам, окажись они полицейской «липой». И он занялся проверкой фактов.
Нечужое дело
Одно дело было ему, прямо скажем, родным. Аркадий Михайлович Гартинг, до крещения — Авраам-Арон Мойшевич Геккельман, попал на государеву службу вполне традиционным путём: в студенчестве «развивал идейки», был арестован и завербован большим мастером провокации подполковником Судейкиным. В конце 1880-х годов Геккельман, используя паспорт на имя Абрама Ландезена, вошёл в доверие к эмигрантской народовольческой среде в Париже. Он активно участвовал в организации производства бомб для последующего развязывания террора — целью этой «полицейской спецоперации» была компрометация русских революционеров в глазах европейских правительств и общественного мнения. Дело «выгорело»: Ландезен распределил бомбы среди товарищей, списки передал французской полиции и скрылся. Было арестовано 27 человек, шум в газетах стоял необычайный. Летом 1890 года парижский суд приговорил нескольких революционеров к трём годам тюремного заключения, других (в их числе Владимира Бурцева) — к выселению из Франции. Ландезен был заочно приговорён к пяти годам тюрьмы. У народовольцев были на его счёт подозрения, да где его теперь искать-то…