Альберт Однокамушкин и другие
Кампания против космополитизма породила свой язык, из которого следовало исключить все иностранные слова. Тогда-то и прозвучало предложение переименовать Эйнштейна в Однокамушкина.
Борьба с космополитизмом не ограничивалась преследованием космополитов. Она включала в себя осуждение всего иностранного, отстаивание приоритета отечественной науки и инженерной мысли, избавление от иноземных слов, переименование городов и улиц, перевод на русский язык терминов науки, спорта, кулинарии и так далее.
Наука и техника
Ефим Артамонов и Никита Крякутный, Иван Ползунов и отец и сын Черепановы, Фёдор Блинов и Василий Загряжский, Александр Можайский и Александр Попов… Все эти русские имена заняли в отечественной истории науки и техники место, до того занятое французами Пьером Лалманом и братьями Монгольфье, американцами Джоном Фролихом и братьями Райт, английскими инженерами Джеймсом Уаттом и Ричардом Тревитиком, итальянцем Гульельмо Маркони... Павел Матвеев провозглашался более серьёзным металлургом, чем француз Пьер Мартен, а Михаилу Ломоносову приписывали начало эволюционного учения, позднее развитого Чарлзом Дарвином.
По инициативе Климента Ворошилова, в 1948 году был выпущен двухтомник «Люди русской науки» с предисловием Сергея Вавилова, рассказывающий о выдающихся деятелях естествознания и техники с позиций приоритета. В 1949-м в письме Иосифу Сталину академики призывали бороться с искажением и принижением роли нашей страны в мировой культуре. «Саратов — родина трактора», «Изобретение радио принадлежит России», «А. Ф. Можайский — создатель первого в мире самолёта», «Наша страна — родина авиации» — подобными заголовками пестрели газеты, программы конференций и афиши выставок, породив анекдот: «Россия — родина приоритета!»
В пантеоне героев отечественной науки и техники имена настоящих изобретателей и учёных соседствовали с фамилиями авторов сомнительных теорий и откровенно выдуманных персонажей, вроде первопроходцев Ивана Новгородца или Тараса Стадухина, будто бы открывших Шпицберген и Новую Землю, Берингов пролив и Аляску. Охватившая страну «битва за приоритеты» то и дело оборачивалась борьбой со здравым смыслом. Зарубежные открытия и исследования объявлялись ошибочными, иностранные публикации отправлялись в спецхраны библиотек, осуждалось использование зарубежной терминологии в научных трудах и цитирование иностранных учёных. В физике и биологии обнаруживали вредный идеализм, а в профессиональных кругах математиков вскрывались антипатриотические группы.
В то же время напрочь забывалось, что важнее самих открытий умение и возможности поставить изобретения на службу обществу; что испытанная после смерти Ползунова паровая машина просуществовала три месяца, сломалась и была разобрана; что паровоз Черепановых проработал пару лет, после чего был заменён привычной гужевой тягой; что самолёт Можайского так и не смог подняться в воздух, сразу потерпев крушение.
Всё это формировало благодатную среду для начётчиков, плагиаторов и фальсификаторов от науки. Без критики буржуазных формалистов не обходилась ни одна диссертация, даже на тему применения акушерских щипцов. Шельмованию подверглись «вейсманисты-морганисты» (так по именам Томаса Моргана и Августа Вейсмана называли генетиков), кибернетики и прочие учёные, шедшие в русле мировой науки. Зато расцвели карьеры Трофима Лысенко и Ольги Лепешинской. Честные имена Бора и Эйнштейна отечественные физики отстояли только благодаря актуальности советского ядерного проекта, другим наукам и их адептам повезло меньше.