Критик и главред Даль Орлов вспоминает о себе во власти и о власти в себе

StoryИстория

Исповедь сына века

Взаимоотношения интеллигенции и власти в России представляют собой что-то вроде помеси семейной драмы со стокгольмским синдромом. Критик и драматург Даль Орлов в 70-х оказался одним из главных чиновников отечественной киноиндустрии – своим среди чужих и чужим среди своих. Сегодня он вспоминает о себе во власти и о власти в себе

Алексей Алешковский

Один из ведущих знаменитой «Кинопанорамы» и главный редактор самого массового в мире журнала «Советский экран»

Даль Константинович, вы себя в советской системе как позиционировали? После перестройки ведь многие говорили, что и в партию вступали только чтобы разложить её изнутри.

– Если человек сознательно противостоит системе, почему же он, такой принципиальный и благородный, не считает зазорным подавать собственноручное заявление с просьбой зачислить его в штат, а потом ходить в кассу и получать деньги от тех, кого презирает? Мне всегда виделась в этом какая-то нравственная червоточинка. Я таких много встречал. А ведь были другие, кто не желал кормиться с ненавистной им руки. Они выходили с открытым протестом на Красную площадь, шли в тюрьмы или уезжали за границу – и не за тряпками, а чтобы свободно дышать. Я к последним не принадлежал. Но и среди первых числиться не хотел.

Вы в 37 лет стали главным редактором всего советского кинематографа. Для СССР 1972 года – довольно скоростной взлёт социального лифта. Он вас как-то изменил?

– Меня ещё сделали членом коллегии министерства. Я там был самым молодым. Когда это произошло, я опупел от неожиданности. Опупела Алёна моя, красавица (жена, советская супермодель Елена Изергина. – Прим. ред.). Мы, я помню, сидели на кухне и друг на друга смотрели: слушай, что с нами происходит? Был такой Семён Фрейлих, киновед знаменитый. Вон, у меня вся серия его книг стоит. Мы тогда дружили. Он мне звонит, говорит: слушай, ни до кого нельзя дозвониться, все обсуждают твоё назначение. Это была разорвавшаяся бомба во всём кинематографическом мире. (Смеётся.) До меня на этой должности больше двух лет не выдерживали, а я просидел больше четырёх. Поскольку я человек ответственный, у меня сразу началась стенокардия. Поехал в санаторий, в Сочи. Там зав терапевтическим отделением красивая была женщина, кстати, депутат Верховного Совета. Она мне сказала: вот, набирают вас, молодых ребят, выжимают и выплёвывают…

Но, пока вас не выжали и не выплюнули, вы оказались небожителем. А за счёт чего? Мохнатая рука? Партийные подвиги?

– Ни того, ни другого. Главное, я умел писать. Это умение многое предрешило. К тому времени я был довольно известным театральным критиком, много лет заведовал отделом «Литература и искусство» газеты «Труд» с тиражом в несколько миллионов экземпляров. В «Труде» был вроде сына полка: меня любили, я печатался как хотел, материалы висели на красной доске, главный редактор даже взял членом делегации в Финляндию. По тем временам – уровень доверия! Про кино толком не знал ничего, Инну Макарову путал с Тамарой Макаровой. В отделе я себе взял на откуп весь театр и наслаждался. Это моё любимое дело было, я из-за этого сам стал пьесы писать. Но у меня был искус: не написать ли сценарий? Ходили слухи, что там платят здорово. А я знал, сколько получают за пьесы, потому что к тому моменту у меня их порядка пяти-шести поставили по разным городам, в том числе в Москве – в Театре Маяковского. Откуда это всё? Никаких мохнатых рук, папа-полковник, к тому моменту уже давно на пенсии.

Где служил?

– Он был политработник. Службу начинал с Дальнего Востока, где я родился, артиллеристом. Пушки таскали кони, он всю жизнь потом любил коней. Помню мальчишкой, такая сабля у него была… Потом перешёл в авиацию, в войну геройствовал на знаменитой «трассе смерти», по которой американские «дугласы» и «кобры» с Аляски перегоняли на фронт, через Якутск и Красноярск. По ленд-лизу. Мазурук, командующий, был на прямой связи со Сталиным, а отец у него – начальник политотдела. Организовывал все кадры на этой трассе, лучших лётчиков отбирали, много погибло. Практически все были камикадзе, потому что ни нормальной навигации, ни нормального обогрева. Внизу хребты, тундра, полюс холода… Политработников использовали штурманами – обучали. И вот он летал на этих «кобрах»: впереди лётчик, сзади он. После отставки в самолёт не садился: налетался. А закончил войну в Берлине. Потом работал в Главном политуправлении, в инспекторской группе, четыре года избирался там секретарём парторганизации. На какой-то партконференции раскритиковал Желтова, начальника ГлавПУРа, генерал-полковника. Тот сидел в президиуме, с интересом слушал. Когда Никита (Хрущёв. – Прим. ред.) начал сокращать армию на миллион человек, первым вылетел отец. Его подчинённые, потом они все у нас в гостях сидели и вспоминали прошлое, все вышли генералами. А этот как был полковником после войны, так и остался. Вот и весь мой багаж.

Откуда такое имя – Даль?

– В честь Дальнего Востока. Это же надо понимать, 1935 год: Игорь Таланкин – Индустрий, Нонна Мордюкова – Ноябрина, Элем Климов – Энгельс, Ленин и Маркс. А я – Даль. Родители хотели мою сестру, она на пять лет меня младше, назвать Ангарой: отца перевели в Иркутск, где нас начало войны и застало. А там река Ангара, так красиво! Потом всё-таки назвали Людмилой. Мама мне в шестнадцать лет говорит: может, поменяешь имя? Нет, говорю, уже привык. «Д. Орлов» сначала подписывался. А где-то с середины работы в «Труде» мы с Витей Орловым – он был хороший поэт и песни писал, – чтобы нас не путали, договорились подписываться полными именами.

В гостях у писателя Габриэля Гарсиа Маркеса. Мексика, 1979 год

Вы своё будущее в юности как-то представляли, планировали?

– Когда думал после школы, куда идти, видел два пути – либо Литинститут, либо филфак, куда и поступил. О ВГИКе тогда даже не слышал: отцовская среда военная, мамина в этом смысле вообще никакая. А вот профессором или писателем я себя как-то видел. И тут ещё моя чокнутость на Льве Николаевиче Толстом. Я главную свою пьесу потом написал о Толстом (Орлов в пьесе «Ясная Поляна» (1973) впервые вывел на сцену Льва Толстого в качестве героя. – Прим. ред.).

Почему же при такой любви к филологии вы всё-таки предпочли ей журналистику? Это был чисто социальный выбор?

– Может быть, и социальный. Победил, наверное, суетливый характер: желание попробовать всё – всё увидеть, узнать, посмотреть. А это – мир журналистики. Практически с детства готовил себя в писатели. Первое подобие рассказа сочинил в девять лет. Переплёл в книжечку и послал отцу на фронт. Потом узнал, что так же в девять лет делал книжечки Толстой. К сожалению, на том наше сходство и закончилось. В МГУ я поступал в 1952-м – как раз в том году журфак отделился от филфака. А я с серебряной медалью, чемпион Москвы в тройном прыжке среди подростков! Люди с журфака звали: иди к нам. Нет – решил, что сначала будет полезно подсмотреть у Толстого: как это у него получается? Так что в моей любви к филологии немало было скрытой корысти. А когда зуд напечатать хоть строчку стал невыносим, ринулся в журналистику.

И как же вы туда попали? С улицы зашли?

– Вот в тот раз – по знакомству. Мои папа и мама – комсомольцы 20-х годов. В маминой ячейке, в городе Кирсанове, был паренёк – Вячеслав Сысоев. Очень ему мама нравилась. Лихой был. Помчался покорять Москву, сказал: через год слушайте меня по радио. Радио тогда было ещё в диковинку. Через год ребята его и правда услышали: он вёл репортаж с Красной площади! Так вот, Вячеслав Михайлович заведовал отделом культуры в «Труде», когда меня, студента филфака, привёл к нему дядя – выходец из той же кирсановской ячейки. Я начал пописывать в газету. Первое время Сысоев редактировал меня в пух и прах. Но когда после филфака меня хотели распределить в школу где-то в Ярославской области, у меня уже была куча публикаций в «Труде», и оттуда пришла на меня заявка. Народ смеялся: Орлов лучше всех журналистов распределился.

Со звёздами кино Ириной Алфёровой и Евгением Матвеевым на кинофестивале в Минске. 1985 год

Чем для вас была «оттепель»? Слушать стихи на стадионах ходили?

– Все дышали вот этой атмосферой. Как-то сидели в кафе «Артистическое» в Камергерском. Затащили Окуджаву, закрыли двери: конспирацию соблюдаем. Булат начинает петь, стук в дверь. У нас там был доверенный швейцар, у него всегда можно было денег занять. Он открывает, входят два лба в кожаных пальто. Смотрят на всех внимательно. И кто-то говорит в этой тишине: «Пришли!» (Смеётся.) А они проходят к барной стойке – оказывается, инкассаторы. Ушли, Булат продолжил. Я сам на общественных началах в газете собирал поэтов: Андрея Вознесенского, Веронику Тушнову, Винокурова… Устными выпусками «Труда» это называлось. Однажды прибегает Стасик Куняев, мой однокурсник. Говорит: сегодня в «Магистрали», таком литобъединении у трёх вокзалов, какой-то парень выступает, поёт стихи под гитару. Пойдём? Пойдём. И вот битком набитый зальчик, выходит Окуджава и поёт. Так я его впервые увидел. Все его стихи мгновенно засели мне в голову. Я ходил по домам друзей, и везде меня просили их спеть. Я, когда поддавал, прямо голосом Окуджавы всё выдавал – без гитары, а капелла. И вот я зову Булата выступить в Красном зале нашей редакции, в здании сытинского «Русского слова» на углу Пушкинской площади. Он охотно приходит, это был период, когда не аудитория его искала, а он аудиторию. Попел, начинается обсуждение. Встаёт такая Вера Ткаченко – писала хорошо очерки о рабочих, её потом в «Правду» взяли – и разносит несчастного Булата в клочья: за пессимизм, за упадничество, за деморализацию общественного сознания. Я в неудобном положении: Булат, извини, поехали ко мне! У меня в это время отца уже попёрли из ГлавПУРа, они с мамой уехали где-то в Польше дослуживать. А я с сестрой остался в двухкомнатной квартире на Октябрьском Поле. Спускаемся с Булатом в гастроном. Он, как сейчас помню, не дал мне покупать, сам берёт водку и сидр. Говорит: с водкой смешивать – блеск! Накупили всего, и на двух или трёх машинах, я в этот Красный зал много друзей назвал – физиков, лириков, милиционеров – ко мне, и до утра почти. Сколько раз он спел «Бумажного солдатика», все ранние свои шедевры, всё пел безотказно! Был у меня такой приятель, Саша Асаркан, талантливый критик. При Сталине его посадили в тюремно-психиатрическую больницу, а потом, когда в Москве происходили какие-то события типа международных фестивалей или Олимпиады, отправляли на передержку в психдиспансер. Блестяще знал итальянский язык, печатался у меня в «Труде» и в других газетах под разными псевдонимами. Причём его разные псевдонимы друг с другом не соглашались, устраивали между собой дискуссии. Он говорил: когда советская власть кончится, никто не скажет, что я на неё работал. (Смеётся.) И вот, когда Окуджава допел, Асаркан и говорит: Булат, а ты бы у нас в палате первым человеком был! Я, когда вышел его провожать, попытался за

Авторизуйтесь, чтобы продолжить чтение. Это быстро и бесплатно.

Регистрируясь, я принимаю условия использования

Рекомендуемые статьи

Нечеловеческое чувство Нечеловеческое чувство

Любовь не за и не вопреки бывает только межвидовая

Story
Сверхъестественная Сверхъестественная

Интервью с актрисой Юлией Пе­ре­сильд

Glamour
Со всеми остановками Со всеми остановками

Психологи объясняют, как сделать возможной желанную встречу

Psychologies
Почему Хит Леджер сыграл Джокера лучше всех Почему Хит Леджер сыграл Джокера лучше всех

И почему всех Джокеров сравнивают именно с ним

GQ
Это любовь! Это любовь!

В каждых крепких отношениях есть элемент дружбы. Но только элемент

Добрые советы
Тест и обзор Canon EOS RP: полный кадр для народа Тест и обзор Canon EOS RP: полный кадр для народа

Первое впечатление от Canon EOS RP

CHIP
Юля и Люся Юля и Люся

История поэтессы Юлии Друниной и сценариста Алексея Каплера

Story
Куда уходит детство Куда уходит детство

В 7-м классе Алла Пугачева напророчила себе славу

StarHit
Гигантские изоподы едят аллигатора: видео со дна океана Гигантские изоподы едят аллигатора: видео со дна океана

Какую роль пресмыкающиеся могли играть в круговороте углерода на дне океанов?

National Geographic
Как носить олимпийки этой весной Как носить олимпийки этой весной

Они давно перестали быть атрибутом дачников и гопников

GQ
Большой передел ретейла? Что означают сделки с «Магнитом», «Лентой» и «Красным&Белым» Большой передел ретейла? Что означают сделки с «Магнитом», «Лентой» и «Красным&Белым»

Креативный розничный рынок готов поставлять новых звезд, интересных инвесторам

Forbes
Красочная война: спортивный пейнтбол Красочная война: спортивный пейнтбол

Спортивный пейнтбол — полноценная спортивная дисциплина с четким регламентом

Популярная механика
Диалог с молчанием Диалог с молчанием

«Проклятые» вопросы о внеземных цивилизациях и их поиске

Огонёк
История с бородой История с бородой

В нашей рубрике «Люди» Сергей Чумин

4x4 Club
«Репрессии 1937-го», «заказы 1990-х» «Репрессии 1937-го», «заказы 1990-х»

В борьбе с коррупцией все больше ярости и все меньше логики

Эксперт
13 фильмов, которые тайно обожают мужчины, никому в этом не признаваясь 13 фильмов, которые тайно обожают мужчины, никому в этом не признаваясь

Каких своих любимых фильмов мужчины стыдятся больше всего?

Playboy
Вот мой дом родной! Вот мой дом родной!

Фотограф Михаил Степанов возвел на подмосковной даче дом своей мечты

AD
Почему беглого банкира Георгия Беджамова нет в списке Forbes Почему беглого банкира Георгия Беджамова нет в списке Forbes

Глава «А1» рассказал, как арестовывали активы экс-совладельца Внешпромбанка

Forbes
Человек на борту Человек на борту

Пора покупать свой джет

Robb Report
Рождение ультрагиганта. Что означает сделка между Chevron и Anadarko Рождение ультрагиганта. Что означает сделка между Chevron и Anadarko

Chevron может стать публичной нефтяной компанией номер два в мире

Forbes
Ценность впечатлений Ценность впечатлений

Импрессионисты и модернисты как самый стабильный сектор арт-рынка

Robb Report
И стар и млад И стар и млад

Прохор Шаляпин впервые откровенно о своих романах

StarHit
5 книг, после которых захочется побывать за пределами Земли 5 книг, после которых захочется побывать за пределами Земли

Подборка из пяти интересных книг о космосе и инопланетном разуме

Популярная механика
Все, что нам известно о фильме «Бонд 25» Все, что нам известно о фильме «Бонд 25»

Юбилейная картина начинает складываться по мере поступления новых деталей

GQ
Золотой гусь: как Дани Рейс стал миллиардером, превратив Canada Goose в люксовый бренд Золотой гусь: как Дани Рейс стал миллиардером, превратив Canada Goose в люксовый бренд

Что помогло производителю пуховиков достичь капитализации

Forbes
Значение цветов в букете: о чем «говорят» каллы, пионы и еще 27 растений Значение цветов в букете: о чем «говорят» каллы, пионы и еще 27 растений

Что романтичнее — роза или пион?

Playboy
Усинский тракт Усинский тракт

Дорожная часть обычно остаётся за кадром, но так бывает не всегда…

4x4 Club
Hyundai I30 N. Один такой Hyundai I30 N. Один такой

Hyundai I30 N выходит на наш рынок в середине весны

АвтоМир

Мультсериал «Любовь,смерть и роботы» — с сексом, котиками и расчлененкой

Esquire
Не грози Южному Центру Не грози Южному Центру

В Центральном Вьетнаме можно найти и памятники, и пляжи

National Geographic Traveler
Открыть в приложении